ВЕЧНОСТЬ

Выражение "Philosophia Perennis" - "Вечная Философия" - ввел в обращение Лейбниц. Это метафизика, признающая божественную Реальность субстанциональной для мира вещей, жизней и умов, а также психология, обнаруживающая в душе что-то схожее или даже идентичное с Божественной Реальностью; этика, видящая конечную цель человека в знании имманентной и трансцендентной первоосновы бытия.

Идея первоосновы всего бытия универсальна и существует с незапамятных времен. Начала Вечной Философии можно найти среди традиционных знаний у первобытных народов по всему миру, а полностью развитые ее формы есть в каждой из высокоразвитых религий. Одна из версий этого Наивысшего Общего Фактора во всех предшествовавших и последующих теологиях была зафиксирована письменно более 25 столетий тому назад, и с тех пор все религиозные традиции снова и снова обращались к этой неистощимой теме со своих собственных позиций на всех основных языках Азии и Европы...

Знание - это функция бытия. Когда есть изменение в бытии знающего, есть и соответствующее изменение в природе и мере познания. Например, бытие ребенка за счет роста и воспитания трансформируется в бытие взрослого человека; среди результатов этой трансформации - революционная перемена в способе познания, в количестве и характере познанного. Как только индивидуальность выросла, ее знание становится более концептуальным и систематичным по форме, неизмеримо увеличивается в утилитарном содержании. Однако эти приобретения сопровождаются определенным ухудшением качества непосредственного восприятия, притуплением и потерей интуиции.

Но не одни лишь изменения в физиологическом или интеллектуальном бытии познающего оказывают воздействие на его знание. То, что мы знаем, зависит также от того, чем мы, как нравственные существа, хотим стать по собственному выбору. "Практика, - по словам Уильяма Джеймса, - может изменить наш теоретический горизонт, причем двояко: она может вести в новые миры, а может придавать новые возможности. Знание, которого мы никогда бы не обрели, оставаясь такими, какие мы есть, будет обретено за счет каких-то высших способностей и высшей жизни, которых можно достичь нравственно". В более сжатой форме о том же сказано: "Блаженны чистые сердцем, ибо Бога узрят".

...Вечная Философия занимается преимущественно единой Божественной Реальностью, субстанциональной для многопланового мира вещей, жизней и умов. Однако природа этой единой Реальности такова, что постичь ее прямо и непосредственно не дано никому, кроме тех, кто выбрал для себя соблюдение определенных условий - стать любящими, чистыми сердцем и "нищими духом". Почему должно быть так? Мы не знаем. Это просто один из фактов, которые нам следует принять, независимо от того, нравятся они нам или не нравятся и насколько неправдоподобными или неприятными могут они выглядеть. Ничто в нашем повседневном опыте не дает нам оснований предположить, что вода состоит из водорода и кислорода, однако, когда мы проделываем с водой определенные манипуляции, природа составляющих ее элементов становится явственной.

Точно так же ничто в нашем повседневном опыте не дает нам веских оснований предполагать, что ум в средней степени одаренного человека имеет одной из своих составляющих что-то схожее или идентичное с той Реальностью, которая субстанциональна для многомерного мира; однако когда этот ум подвергается определенному серьезному воздействию, божественная стихия, из которой он, по крайней мере частично, состоит, становится явственной, причем не только для самого этого ума, но и - через свое отражение во внешнем поведении - для умов других. Лишь в физических экспериментах мы можем обнаружить сокровенную природу материи и ее потенциальные возможности. И только в психологических и моральных экспериментах - сокровенную природу ума и его потенциальные возможности. В обычных обстоятельствах жизни среднего человека эти возможности ума остаются латентными, непроявленными. Если мы захотим реализовать их, нужно будет выполнить определенные условия и подчиниться определенным правилам, действенность которых доказана эмпирически. - то же касается немногих профессиональных философов и писателей, то нет никаких доказательств того, что они делали что-либо значительное по соблюдению условий, необходимых для обретения непосредственного духовного знания.

Когда поэты или метафизики говорят о непосредственной теме Вечной Философии, то, как правило, говорят не основываясь на собственном. опыте. Однако во все эпохи были такие мужчины и женщины, которые избирали для себя путь соблюдения этих условий, и несомненным фактом является то, что им удавалось достичь непосредственного знания. Эти немногие оставляли нам свои сообщения о той Реальности, которую им удалось почувствовать и которую они пытались выразить в той или иной системе мысли. Факт наличия у них такого опыта говорит о том, что у них был не только этот опыт. Имевшим знание Вечной Философии "из первых рук", в непосредственном опыте окружавшие их люди, знавшие об этом, давали названия "святых", "пророков", "мудрецов" или "просветленных"...

"В такой же мере, в какой Бог - во всех вещах, в такой же мере Он и за пределами всех вещей. В такой же мере, в какой Он внутри, в такой же мере Он и снаружи".

Мейстер Экхарт

Только то, что трансцендентно, полностью иное, может быть имманентным и не подверженным изменениям, возникающим в процессе становления всего того, в чем это трансцендентное пребывает. Вечная Философия учит о том, что желанным и необходимым является найти духовную Первооснову всех вещей не только внутри собственной души, но и в глубине всего окружающего мира, а также за пределами и мира, и души, в трансцендентном инобытии этой Первоосновы - на "небесах".

"Поскольку Бог присутствует везде, то Он присутствует и в тебе, в глубочайшей, наиболее центральной части твоей души. Естественные органы чувств не могут уловить Бога или твое единство с Ним; более того, внутренний дар понимания, воли и памяти может быть по настоящему достигнут только после постижения Бога, но это не может быть местом, где обитает Бог в тебе. Но здесь есть корень твоей глубины, из которой все эти способности возникают, как линии из центра или как ветки из ствола дерева. Эта глубина и называется первоосновой, или самым глубоким дном души. Эта глубина -единство, вечность (я едва не сказал "бесконечность") души. Эта глубина так бесконечна, что ничто не может наполнить ее или успокоить ее кроме бесконечности Бога".

Уильям Лоу

Бог внутри и Бог снаружи - это лишь два абстрактных понятия, которые могут быть любопытны для их понимания и выражения в форме слов. Но те факты, к которым относятся эти понятия, не могут быть реализованы и пережиты иначе, кроме как "в глубочайшей и самой центральной части души". И это истинно в такой же мере для "Бога внутри", как и для "Бога снаружи". Но если два абстрактных понятия могут быть реализованы (говоря метафорически) в одном и том же месте, то тогда сущностная природа реализации Бога внутри должна качественно отличаться от реализации Бога снаружи, и тогда и первое и второе отличается от реализации Первоосновы как одновременно присутствующей и внутри и снаружи - как сущности воспринимающего и в то же время (согласно Бхагавадгите) как того, "чем пронизан весь этот мир".

Человек, стремящийся познать это "То", которое есть "ты сам", может пытаться сделать это одним из трех способов. Он может начать пытаться заглядывать все глубже в себя, и в процессе "умирания до самой сущности" - сущности смысла, сущности воли, сущности чувства - прийти наконец к постижению своей глубочайшей Сущности, Царства Божьего, которое внутри. Иной путь начинается во внешнем существовании и состоит в попытке постичь сущностное единство этого существования с Богом, его единство с другим человеком или его единство с самим собой. Или же, наконец (и это, несомненно, лучший путь), человек может искать подходы к предельному "Тому" одновременно и внутри и снаружи, пока не придет в непосредственном переживании к постижению Бога как в конечном счете принципа своего собственного "Ты" и всех других "ты", одушевленных и неодушевленных. Полностью озаренное человеческое существо знает, как пишет Уильям Лоу, что "Бог присутствует в глубочайшей и наиболее центральной части его собственной души", но этот человек является в то же время одним из тех, кто по словам Плотина:

...смотрит на все вещи не в процессе из становления, а в Бытии и видит все их во всех других вещах. Каждое существо содержит в себе весь мыслимый мир. Таким образом Все есть повсюду. Каждый является этим Всем, и это Все - в каждом. Человек не перестает быть этим Всем в каждый момент настоящего. А когда он перестает быть индивидуальностью, он снова возвышается до того, что пронизывает собой весь мир.

Философия Упанишад появляется снова, развитая и обогащенная, в Бхагавадгите и получает окончательную систематизацию в IX веке н.э. у Шанкары. Учение Шанкары (одновременно и теоретическое и практическое, как это было во всех вариантах Вечной Философии) наиболее полно выражено в его трактате Вивека-Чудамани.

Нижеприведенные цитаты взяты из этого лаконичного, не являющегося техническим руководством трактата:

"Атман - это то, что пронизывает всю Вселенную, но его не пронизывает ничто; что озаряет собой все вещи, но само не может быть озарено никакими вещами..."

"Природа единой Реальности может быть познана только лишь чисто духовным восприятием человека; она не может быть узнана от какого-либо пандита (ученого человека). Это подобно тому, как луну можно увидеть только своими собственными глазами. Как можно познать ее с помощью других людей?.."

"Освобождение не может быть достигнуто только лишь с помощью восприятия тождества индивидуального духа со всеобщим Духом. Освобождения не достичь ни с помощью Йоги (физических упражнений), ни с помощью Санкхьи (спекулятивной философии), ни практикой религиозных церемоний, ни обучением..."

"Болезнь не вылечивается одним лишь только произнесением названия лекарства, а принятием этого лекарства. Так и освобождение достигается не произнесением слова "Брахман", а только лишь непосредственным переживанием Брахмана..."

"Мудрый - это тот, кто понимает, что сущностью и Брахмана, и Атмана является Чистое Сознание, и кто понимает их абсолютное тождество. Тождество Брахмана и Атмана утверждается в сотнях священных текстов..."

"Каста, вероучение, семья, традиции - все это не существует в Брахмане. Брахман не имеет ни имени, ни форм, он за пределами таких вещей, как достойное и недостойное, за пределами времени, пространства и объектов, которые можно воспринимать с помощью чувств. Таков Брахман, и "ты - это ОН". Медитируй над этой истиной, которая находится в твоем сознании."

"Высший Брахман, которого не может выразить вся сила речи, может быть уловлен только взором чистого озарения. чистая, абсолютная и вечная Реальность - таков Брахман, и "ты - это ОН". Медитируй над этой истиной, которая находится в твоем сознании..."

"Тем не менее Единое, Брахман, является причиной множественности. Нет другой причины. Но Брахман не зависит от закона причинности. Таков он. Брахман, и "Ты есть Он". Медитируй над этой истиной, которая находится в твоем сознании..."

"Неведение служит причиной того, что мы отождествляем себя со своим телом, с Эго, с чувствами, или с чем-либо еще, что не является Атманом. Мудрый тот, кто преодолевает это неведение преданностью Атману..."
Шанкара

В даосской версии Вечной Философии всеобщее присутствие трансцендентной духовной Первоосновы всего существующего утверждается с не меньшей настойчивостью, чем в Упанишадах, Гите и трудах Шанкары. Следующий отрывок взят из классики даосской литературы, Книги Чжуан-цзы, написанной на рубеже четвертого и третьего столетий до нашей эры:
"Не спрашивай, находится ли ОНО в том или в другом, - оно во всех существах. Поэтому мы говорим о нем как о высшем, универсальном, всеобщем... Все вещи ограничены, но ЭТО неограниченно, бесконечно. Подобно тому, что относится к проявлениям, ЭТО порождает последовательность фаз, этого проявления, но само не является этой последовательностью. ОНО - исток причин и следствий, но не является само ни причинами, ни следствиями. ОНО - исток всех сгущений и рассеивании (рождения, смерти и всякого изменения состояний), но само ОНО не является ни сгущением; ни рассеиванием. Все происходит из ЭТОГО, и все находится под его влиянием. ОНО пребывает во всех вещах, но не тождественно ни одной вещи, ничем не ограничено и не дифференцировано... "

Чжуан-цзы

Перейдя к буддизму Махаяны, который на дальнем Востоке воспринимался как близкий к даосизму и который, проникая туда, образовал в конце концов то учение, которые известны под названием дзен. Ланкаватара Сутра, откуда взят следующий отрывок, является тем трактатом, который основатель дзен особенно рекомендовал своим первым последователям:

"Тот, кто предается напрасным рассуждениям без понимания истины и кто заблудился в джунглях Виджнан (различные формы относительного знания), тот лишь бегает туда-сюда вокруг, пытаясь оправдать точку зрения своего собственного Эго. Сущность же реализуется в твоем наиболее внутреннем сознании, когда оно достигает своей чистоты. Это - Татхагата-гарбха (буквально: "зародыш Татхагаты", т.е. Будды), который не относится к области того, что может быть постигнуто рассудком... Чистый в своей собственной природе и свободный от понятий конечного и бесконечного, Всеобщий Ум является тем зародышем Будды, который лишь по ошибке задержался на время в живых существах".

Ланкаватара-Сутра

"Единая Природа, совершенная и всепроникающая, циркулирует во всех проявлениях природы, Единая реальность - всеобъемлющая и содержащая в себе все реальности. Одна Луна отражается в разных местах на поверхности воды, и все луны, отражающиеся в воде, соединяются в единой Луне. Тело Дхармы (Абсолют) всех Будд входит в мое собственное бытие. И мое бытие оказывается в единстве с другими... Внутренний Свет за пределами всех похвал или упреков; Подобно пространству, у него нет границ, И тем не менее он здесь, в нас, всегда сохраняющий свою безмятежность и полноту. Он есть только тогда, когда ты ищешь его, утратив; Ты не можешь удержать его всегда раскрытым, но в такой же мере ты не можешь и избавиться от него, И все, что ты можешь делать, - это следовать его собственным путем. Ты остаешься в безмолвии, и тогда этот свет говорит в тебе; Когда же ты сам пытаешься говорить, то это подобно немоте. Великие врата милосердия широко раскрыты, и нет перед ними никаких препятствий".

Юнь-Чи Та-Ши

Историческая мания XIX века и его пророческий утопизм имели тенденцию - даже в случае наиболее проницательных мыслителей -закрывать глаза на вневременный факт вечности. Так, в трудах Т. Грина (Т.-Н. Green), посвященных мистическому единству, мы находим мысль, что оно является эволюционным процессом и, как видно из очевидных доказательств, тем состоянием, которое человек всегда имел способность достигать. "Организм животного, имеющий свою историю во времени, постепенно становился носителем извечно полного сознания, которое само по себе не могло бы иметь истории, но история стала тем процессом, в котором организм животного стал носителем этого сознания". Однако в действительности это справедливо только по отношению к периферическому знанию, которое в самом деле было следствием исторического развития. Без большого периода времени и большого накопления умений и сведений, оно могло бы быть лишь неполным, несовершенным знанием о только лишь материальном мире. Но непосредственное осознание "извечно полного сознания", которое составляет основу материального мира, является возможностью, случайно проявленной в отдельных человеческих существах на почти любой из стадий их собственного индивидуального развития, от детства до старости, и в любой период истории человечества.

Xcode

Загадка смерти

2009-04-17T02:43:00.001+04:00

Когда афинский суд вынес Сократу смертный приговор, – казнь через принятие яда, и палач готовил для него чашу с цикутой, – то Сократ, спокойно беседовал с учениками и, выслушав решение суда, словно весть о кончине незнакомого ему человека, сказал: “Мне вынесли смертный приговор те, кто уже приговорены к смерти самой природой”. Великий философ не видел большой разницы между собой и своими судьями: ведь все люди - смертники, заключенные в тюремную камеру – в мир вещества и времени. Приговор произнесен, дело только в сроке: кого первого, а кого второго выкликнет по имени тюремщик, стража приведет к месту казни, и его встретит, как долгожданного гостя, палач, с чашей цикутой, с обнаженным мечом, или веревкой в руках.

Смерть – это тайна, которую не могли разрешить древние мудрецы и современные властители мира. Смерть – разрушение иллюзий земной жизни, а человек живет в потоке этих иллюзий, цепляется за них, как за единственное, что он имеет, и хочет представить мираж бытия как вечное, истинное бытие. В космосе есть черные ямы, где исчезает свет звезд. Смерть- это черная яма, где исчезают люди и все, живущие на земле; это какой-то космический провал, где нет конца и дна, в этот провал устремляется река времени, гаснут как искры имена людей, и исчезают как волны поколения за поколениями.

Философ Гераклит сказал: “Время – это поток, в который нельзя войти дважды”. Этот странный философ размышлял всю жизнь над загадкой времени и смерти. Он не боялся видеть то, на что закрывают глаза другие, а именно, что время превращает все в иллюзию, что мы одновременно живем и не живем – мы есть, и нас нет. Он произнес непонятные слова: “Я знаю все, а другие не знают ничего”. Он знал, что все рушит и уносит время; он знал, что сам живет и умирает в каждое мгновенье, что он мертвец, вызванный из мрака, и обреченный уйти в тот же мрак. Он познал, что время делает из всего ничто, и поэтому сказал, как о великой мудрости: “Я знаю все, а другие - ничего”, но это “все”, и слова Сократа “Я знаю, что ничего не знаю” - почти одно и то же.

Гераклита называли плачущим философом. Он плакал над заблуждением людей, которые иллюзию принимали за действительность, и жили в мире призраков, удерживаемым их воображением. Он плакал о том, что люди страшатся думать – что такое время, как некоторые боятся заглянуть в бездну, от вида которой у них начинают подкашиваться ноги и кружиться голова.

Время – это вращающееся колесо, на котором написано: “Не было. Есть. Не будет”. Здесь “да” наложено на “нет”, и оба слова, соединенные вместе, превращаются в какой-то неразгаданный иероглиф. Некий философ утверждал, что для него одинаковы и жизнь и смерть. А когда его спросили, почему же тогда он живет, то он ответил: “Именно, поэтому”.

Гераклит решил выйти из потока времени, и своей рукой исполнил то, на что он был обречен с рождения. Сократ не искал смерти, и не отвращался от жизни, он был занят другим: познанием самого себя. Он познал, что смертен, и поэтому принял смерть спокойно; принял как неизбежность, как человек встречает наступающую ночь. Гераклит, убедившись в мнимости жизни, решил проявить мнимую победу над смертью, и бросился в ту бездну, которую постоянно видел перед собой. Гераклит плакал над заблуждением людей, забывших о всепожирающем огне времени и “дамокловом мече” смерти.

Другой философ Демокрит, смеялся над заблуждением людей, поверивших, что они люди. Для него боги и люди – это конгломераты неких невидимых и неразделимых частиц. Человеческое тело мало - чем отличается от муравейника; в нем каждая частица, как насекомое в стае, исполняет свою работу; человека нет, есть только самосоздающиеся и рассыпающиеся структуры; жизни и смерти, как таковых, нет: собираются космические частицы вместе, под действием взаимного притяжения (симпатии), а затем расходятся друг с другом, как пары во время танца, и переходят в прежнее состояние – в тонкий невидимый прах, из которого лепятся новые тела.

Для Гераклита иллюзией было бытие; для Демокрита – сам человек. Для Гераклита время и смерть превращают жизнь в трагедию; для Демокрита – в комедию. Современники назвали Демокрита “смеющимся” философом. Этот демонический смех гуманисты пытались объяснить, как оптимизм и жизнерадостность античных материалистов. Судьба обеих философов была схожей: Гераклит покончил жизнь самоубийством, а Демокрит ослепил себя.

Стоики, в какой-то степени, являлись преемниками Гераклита, по крайней мере, в своем отношении к миру. Для них жизнь представляла собой театр абсурда. Единственное благородное дело для мудреца – смотреть на жизнь равнодушно, как на театральное представление. Философ-стоик чувствовал себя императором, который из ложи наблюдает скучающим взором за битвой гладиаторов и зверей в цирке. Стоик презирал жизнь за то, что она есть, и благодарил смерть за то, что она будет. Стоики думали разрешить загадку жизни, скрыв под железной маской судорогу боли.

Цинизм был продолжением философии Демокрита на этическом плане. Циники, по крайней мере первые из них, были достаточно умны, чтобы видеть уродства окружающего их мира и человеческих грехов. Но уродство познается через сравнение с неким совершенством и красотой. А циники не имея средств исцелить уродства, решили избавиться от самого понятия красоты. Они, представив себя уродами в мире уродств, подписали свой философский манифест именем псов, но при этом отбросили даже такое достоинство собачей натуры, как преданность дому. Они осмеивали все и самих себя, но не смогли создать ничего и оставили своим потомкам только яркий, но дурно пахнущий букет эпиграмм, афоризмов, насмешек и парадоксов; они старались увидеть в мире только несоответствия и уродства. Вся философия киников, с их вызывающим антиэстетизмом, похожа на крики и смех детей, которые окружили калеку и издеваются над ним.

Средние века были периодом интеллектуального и духовного подъема, тоской по небу и вечности. Люди искали не внешнюю скорлупу жизни, а ее сокровенное, духовное, как бы огненное ядро; это было духовным порывом человеческой души от внешнего к себе и от себя – к Богу. Средневековье остается для нас тайной, поскольку сама мистика и мистическая любовь – это тайна.

Божественный свет постигается и созерцается через подвиг человеческой души. Отяжелевшие веки ренессанса скрыли от ока сердца этот свет. Гуманисты увидели в средневековье только черный силуэт истории, словно незнакомца, одетого в траур, как для куртизанки лик аскета кажется мрачным приговором над жизнью. В искусстве средневековья постоянно фигурирует смерть – этот спутник человека, зловещий двойник, неразлучный как тень. Однако средневековье видело смерть на фоне вечности. Смерть помогала христианам не опустить око души от неба к земле, не отдаться в плен страстям, не превратиться в животных, как от пищи волшебницы Кирки. Память о смерти была для них ступенями к небесному Иерусалиму, где Бог станет Всем для всех. Тени видны только при солнечном свете. В сумерках ренессанса память о смерти исчезла; на нее стали смотреть как на врага. На полотнах ренессанса замелькали картины обнаженных человеческих тел; они были похожи на гимн и песнь во славу плоти. Это время духовного упадка названо потомками “возрождением”.

Для возрождения, как и для античности, божеством казался космос. Возрождение стало предлагать людям свою теорию бессмертия: раз человек частица космоса, значит, он умереть не может. Возрождение лгало на самих святых: на Западе их изображали похожими на языческих богов. Духовность стало сменяться душевностью. Мир засверкал палитрой всех красок, но небо потускнело и исчезло, как будто подернулось пологом облаков.

Христианство на Востоке было поставлено под железный поток мусульманских орд, как крепость под удары тарана. Оно выстояло, но внутренний двор храма уменьшился до размеров, который можно измерить тростью.

Западное христианство было уже оторвано, как бы отщеплено от ствола Вселенской Церкви. Ее пышная крона покрывала огромные пространства Европы, а ветви тянулись в глубь других частей света, но оно было лишено животворящей благодати и поэтому все больше полагалось на силу копья и меча. Если аллегорически представить католицизм эпохи ренессанса, то это будет крест и меч: ключи апостола Петра и топор палача, звон колоколов и стоны сжигаемых еретиков.

Запад назывался христианским; рука Римского первосвященника была настолько сильна, что могла сбросить с трона неугодных ему королей, как на рыцарском турнире победитель выбивает одним ударом своих соперников из седла. Но в интеллектуальную элиту ренессанса стали просачиваться учения, чуждые христианству: это идея одухотворенности всей материи - гилозоизм – еще один виток в борьбе с памятью о смерти. Если вещество обладает разумом, то человек продолжает жить и ощущать жизнь после смерти в своих элементах, какую бы форму не приняли бы они.

В новое время, под влиянием гилозоизма, особенно процветавшего в оккультно-эзотерических школах, был реанимирован и реформирован античный пантеистический идеализм. Для пантеизма смерть – это исчезновение личности, а не бытия; дух человека растворяется без остатка и следа в абсолюте, как брызги волны исчезают в океане.

Материализм предлагал жалкое бессмертие: человек превращается в космическую пыль, материально он продолжает существовать, хотя и не осознает своего бытия – значит, все в порядке.

В новое время исторический иллюзионизм проявил себя в виде хилиазма, ведущего начало от старо - иудейских апокрифов, описывающих земное царство мессии. Утопии о “счастливых островах”, плывущих как корабли в просторах океана, и “городов солнца”, построенных из золота и стекла, породили несбыточные надежды толпы, - ими умело пользовались диктаторы. Они с “островов счастья”, как с кораблей, сбрасывали трупы акулам, а для постройки “городов солнца” рыли как котлованы огромные общие могилы. Память о смерти должна быть стерта программным коллективным оптимизмом, как стирают пыль с окон. Она объявлялась кладбищенской гнилью, мертвечиной, труположеством; а бессмертие объяснялась как благодарная память потомков.

Наши современники все меньше задумываются над тайной жизни и смерти, времени и вечности. Кажется, что в их организме выработалось вещество, которое можно назвать “антисмертью” - это психическая установка, которая должна выбрасывать из поля сознания всякую мысль и воспоминания о смерти.

Современный человек живет во времени, не понимая и не осознавая его. Он видит перед собой смерть и ее следы везде: в человеческом обществе, в окружающей природе и в его собственной семье, но, в тоже время, гонит от себя образ смерти, словно своего врага, как будто, если он забудет о смерти, то смерть забудет о нем, и он останется жить, как по преданию Агасфер, оттолкнувший Христа от дверей своего дома.

В житии преподобных Варлаама и Иоасафа есть образ - притча. Человек, спасаясь от зверя, влез на дерево, которое росло на краю пропасти. Он чувствует, что дерево шатается и вот-вот должно упасть. Он смотрит вниз и видит, что два зверька своими зубами как пилой режут ствол. И, вдруг, человек заметил на дереве дикий мед, и стал с жадностью поедать его. Он забыл обо всем, и только слизывает капли меда с веточек дерева. На дне пропасти лежит дракон, который ждет когда упадет дерево. Но человеку как будто уже нет дела ни до зверьков, подтачивающих стол, ни до пропасти, в которую он должен упасть, ни до дракона, открывшего свою зубастую пасть.

Зверь, преследующий человека это смерть; дерево – жизнь; два зверька – день и ночь; пропасть – ад; змей – диавол, а капли меда это земные наслаждения, в поисках которого человек забывает обо всем.

Этот поразительный образ можно еще дополнить несколькими штрихами. Дикий мед смешан с горечью. Человек слизывает его с острых игл и колючек, усеивающих ветки. Осы жалят его тело, так что оно распухает, но человек все равно ищет, где еще можно найти капли горького меда; он забыл о смерти.

История повторяется, только более широкими витками. Почему киники называли себя псами? Не только потому, что на площадях и улицах городов совершали свои телесные отправления, но потому что, животные не могут подняться своим разумом над жизнью как над эмпирической данностью. Животные только воспринимают ее через ощущения и представления. Люди могут мысленно, абстрактно осознать, что такое жизнь, как бы выйти из потока на берег, найти смысл жизни, увидеть причину и цель.

Цинизм - превращение сфинкса в котенка, перечеркивание всех вопросов и низведение самой жизни к удовлетворению животных инстинктов. Если у циников еще оставлен, как рудиментный орган, разум, - то только для того, чтобы смеяться над самим разумом, чтобы бесстрашнее растворить свою душу в темных глубинах эмпирики. Атомизм Демокрита это отрицание Бога на интеллектуальном уровне. Биологизм циников – отрицание Бога на экзистенциальном уровне. Демокрит родил “синопского пса”; а “синопский пес” - свинью современного либерализма. Демокрит хотел опровергнуть нравственность философским путем; Диоген – собачьим лаем, а современные либералы – деловитым хрюканьем и общественными институтами по защите людей от чувства стыда./P>

Когда человек живет страстями, то он не может подняться над жизнью, а опускается на дно. Страсть неразлучна с забвением о смерти; в страсти теряется ощущение не только вечности, но и времени. Страсть – самозамкнута и эгоистична; похоть может существовать, как дождевые черви под землей, лишь во тьме, и поэтому гасит свет духа и свет разума.

В физике существует закономерность: распад вещества вызывает выделение тепловой энергии. Теплота страсти – это теплота распада, теплота тления, поэтому конец страсти – опустошение души, подобное сумеркам смерти.

Человек - образ и подобие Божие. Ему дана задача – разгадать для себя тайну времени и смерти, как бы войти в нее, соединиться с ней: от этого зависит его личное спасение. Только добытое трудом становится достоянием самого человека. Диавол борется с памятью о смерти, как со своим грозным противником. Он предлагает человеку как приманку похоть, чтобы отвести его от Бога. А святый ангел-хранитель памятью о смерти, словно колокольным звоном, пробуждает человека от сна и иллюзий горького земного счастья и фантасмагории земного бессмертия.

Александр Македонский завещал перед смертью положить его в гробницу так, чтобы люди видели правую руку великого завоевателя с раскрытой ладонью. В своей деснице он держал полмира, а после смерти не смог взять с собой ничего: рука с раскрытыми пальцами осталась пустой.

Мистерия времени

2009-04-17T02:40:00.001+04:00

Языческий мир не мог разгадать тайну вечности. Время в мифе обращено назад, а точнее, оно движется по замкнутой окружности и, удаляясь от первоначальной точки, снова приближается к ней. Христианство разорвало этот порочный круг и бесконечные циклы, сменяющие друг друга, где будущее повторяет прошлое, а конец тождественен началу. Время священной истории мира – прямолинейно. Но, встречая сопротивляемость в косности материи и упругости меонической среды, оно становится спиралеобразным. Время в христианстве имеет не только горизонтальное направление, но тяготение к вертикалу, и насколько оно становится вертикальным, - настолько спираль возвращается к прямой линии, и настолько время во внутреннем измерении человека становится объемным.

Образ вечности это единство двух направлений времени – горизонтального и вертикального. Но так как человек не может представить совпадения вертикала и горизонтали, то тем более, тайна вечности для него не доступна. Говоря о вертикали, мы все равно находимся в поле времени, и только хотим сказать о его приближении к вечности; а во внутреннем опыте вечности сами векторы времени исчезают. Для язычников будущее осуществляется в прошлом; само настоящее есть возвращение. Для христианина прошлое отражается в настоящем, а настоящее является трамплином для будущего, но никогда не совпадает с ним. Настоящее – приготовление, а будущее – исполнение.

Язычник одинок в своем пути, он предоставлен своим силам и поэтому обусловлен временем. Христианин действует в синергии с благодатью, которая вневременна, и в своем преображении через благодать он получает свободу от рабства времени. Итак, путь язычника – это возвращение и повторение, путь христианина – преображение.

У язычников были мистерии, посвященные времени, называемые «сатурналиями». Язычник пытался, хотя бы условно и символически, уничтожить власть времени, заглушая его внутренние ритмы и отсчеты в экстатике темных и страстных наслаждений - в «мистике ночи». Сатурналии это воспоминание о мифическом «Золотом веке Сатурна», на смену которого пришел железный век борьбы и страданий. Сатурналии это негация настоящего и попытка сценически изобразить, как бы вернуть на землю век Сатурна - в театре абсурда и парадокса. В период сатурналий снимались все ограничения – общественные и нравственные. Господа служили своим слугам; одного из рабов выбирали царем и воздавали ему царские почести. Люди предавались безудержному веселью: играм, маскарадам, пьянству и оргиям. В конце празднества эфемерного царя убивали, и снова все возвращалось на свои места. Толпа смотрела на сатурналии как на возможность удовлетворить свои низменные страсти и вдохнуть пьянящий воздух мнимой свободы, а мудрецы видели в них философию обреченности и смерти.

Теперь некие безликие духи стремятся превратить жизнь человечества в бесконечно продолжающиеся сатурналии, единственный закон которых – вседозволенность, чтобы люди забыли о будущем и жили только в настоящем мгновении, как бы растянутым на века. Раб пьет мутную чашу наслаждений, представляя себя царем, но время и смерть превращает его в пыль земли.

Смолкает музыка праздника, гаснут огни, опускается занавес над опустевшей сценой, где лежит забрызганной кровью труп казненного раба.

Свидетели вечности

2009-04-17T02:38:00.000+04:00

Трое свидетельствуют душе о вечности: море – огромная колыбель земли, горы, устремившие свои очи ввысь, и небо, напоенное светом. Чья невидимая рука движет и качает эту колыбель? Шум волн похож на несмолкающую песнь. Около моря успокаивается мятущаяся человеческая душа, как младенец на руках матери. Боль и забота, которые железным обручем сжимают сердце, исчезают, как будто тают, как облака над горизонтом.

Волны, возникая в глубине моря, стремятся к берегу, как будто хотят обнять отточенные водой гранитные глыбы, и затем отступают назад, оставляя на песке ракушки и разноцветные камни, как пловец приносит жемчуг со дна. На западе море сливается с небом; трудно увидеть границу, которая отделяла бы их друг от друга. Когда за горизонтом исчезает корабль, то кажется, что он тонет и медленно погружается в море. Когда облака, как стаи лебедей, летят с запада на восток, то кажется, что они поднялись из моря, как птенцы из своего гнезда. Море дышит, как живое существо: то тихо, как спящий ребенок то глубоко и шумно, как будто порывы ветра пробудили его от сна.
Море обладает какой-то исцеляющей силой, оно льет бальзам на раны души и язвы памяти; его монотонная песня отгоняет заботы от нашего беспокойного, тревожного ума, как будто все прошлое тонет в его глубине, исчезает в бесконечном просторе. Море открывает нам величие космоса, оно захватывает человека, пленяет, очаровывает его. Человек отдается морю, как отдаются музыке.

Море – это образ того вдохновения, в котором гаснет сознание, когда человек чувствует себя частицей космоса, где он переживает это единство, но не может и не хочет мыслить ни о чем. Море и философия несовместимы друг с другом.

О вечности говорят горы. Море – движение вниз, к «сердцу земли», горы – это путь ввысь; чем выше в горах, тем менее слышен и ощутим пульс земли. Море поет голосом волн, горы поют своим молчанием. Горы – это паперть неба и преддверие вечности. В горах нет нежных рук, убаюкивающих душу, нет красок и цветов, которыми бы наслаждалось зрение. Как змея пролезает весной через щели в камнях, чтобы сбросить свою шкуру, так человек должен в горах оставить прежние картины и образы, мечтания и грезы, освободить свою память, чтобы стать перед вечностью. Нельзя идти вверх и нести на плечах свой домашний скарб, надо расстаться со всем, чтобы приобрести то, что выше мира. Ученики сказали Господу: «… вот мы оставили все и вслед Тебе идем». В горах одна видимая красота, красота камней, и одна невидимая красота – это искание Бога в безмолвии гор.

Третье, что свидетельствует о вечности – это небо. Оно объемлет и море и горы. Животные не смотрят на небо, оно для них пусто. Птицы, летая в воздухе, устремляют взоры на землю – там их родина. Одна человеческая душа видит в небе тайну своего бытия. Можно часами смотреть на небо, оно никогда не повторяет себя, как исписавшийся поэт повторяет те же образы и картины. Небо всегда ново, цвет его никогда не бывает одинаковым. Облака, плывущие по небу, кажутся крылатыми горами, которые мощным взмахом оторвались от земли и плывут в световой бездне, как в голубом океане. И, все-таки, величие неба открывается тогда, когда гаснут его золотистые краски, и ночь открывает безграничность его пространства. Звезды – это лампады, при свете которых мудрецы и философы писали свои книги. Время грызет своими зубами горы; время иссушает моря; но звезды неизменны, они были такими же при сотворении первых людей, такими же, когда строились пирамиды, когда древние патриархи кочевали со своими стадами и находили в пустыне путь по звездам, когда были построены первые христианские храмы. Это были те же алмазные очи вечности, устремленные на землю.

Звезды особенно ярки в пустыне и над морем. В городе звезды кажутся тусклыми, мутными крапинками, похожими друг на друга, как будто дым и пыль города осели на них. А над берегом звезды блестят и сияют особым переливным, мерцающим светом, как будто каждая звезда имеет свой таинственный лик. Днем небо над морем кажется голубой завесой, с причудливой вышивкой облаков, где беспрерывно меняются границы и контуры рисунка. Ночь раздвигает этот занавес, и небо предстоит в своем величии и великолепии. Иногда небо прорезает падающая звезда, и в это время вспоминается, как пал светозарный ангел. Еще вспоминается смерть, которая перерезала нить жизни и несет в своих руках в неведомую страну душу человека. Звездное небо похоже на книгу, раскрытые страницы которой говорят о Боге.

О времени и вечности

2009-04-17T02:36:00.001+04:00

У ветхозаветного философа Филона, пытавшегося объединить в одну систему библейский монотеизм и учение платоников, мы находим характерную метафору времени. В Библии сказано о том, что после изгнания, праотцев из рая Бог поставил херувима с огненным мечом охранять врата Эдема. Филон дает следующую интерпретацию этого образа: херувим означает материальный космос, а огненный, вращающийся меч – время. Вещество и время скрывают от падшего человека мир духовных сущностей и божественного света, которого он лишился из-за грехопадения. Здесь отражен платоновский негативизм по отношению к материи - время и гностическая космология, где вселенная, развеянная в пространстве, мыслится только как страна изгнания, - бездна падения и темница души. Христианство открыло нам, что на самом деле изгнание праотцев из рая - это действие божественной любви. Повязку на лице человека с больными глазами нельзя назвать преградой свету; преграда не повязка, а сама болезнь. Как для ребенка необходима колыбель и пелены, которыми закутывают его еще неокрепшее тело, так для изгнанников из рая были необходимы колыбель земли (космос) и пелены времени, чтобы подготовить их к вечности, к возвращенному раю. Если бы не было материальности и времени, то человек, разрушив союз с Божеством, мгновенно превратился бы в демоническое существо и пополнил бы не ряды ангелов, а злых духов.
Католический епископ Николай Кузанский определял вечность как свернутый свиток времени, а время - как тот же свиток, но уже развернутый. Здесь несколько ошибок: время и вечность не переходят друг в друга; вечность существует в независимости от времени; время не сменяет вечность, а проходит, как тонкая нить, над бездной вечности.
Вторая ошибка. Вечность у Кузанского мыслится, как статика - «свернутый свиток», а время, как динамика – «развернутый свиток». На самом деле, наоборот, вечность более динамична и неповторима, чем время, протекающее только в одном направлении - от будущего к прошлому. Вечность многомерна; эта многомерность может быть выражена знаком бесконечной величины. Время одномерно по отношению к вечности; оно эпизод, как бы пролог космической истории. Если даже условно принять образ Кузанского, то следует представить время в виде нераскрытого свитка (синхронно разворачиваемого и сворачиваемого на двух стержнях), а вечность – как раскрытый свиток. Характерно, что Кузанский, потеряв библейское понятие о времени и мистическое ощущение вечности еще до папы Григория XШ, настойчиво требовал реформу календаря (то есть рационалистическую вульгаризацию времени в системе нового календаря).
Продолжим нашу проблематику об отношении мировоззрения к времени в связи с календарем.
У индусов понятие вечности не существует. «День Брамы» это творение и сохранение миров; затем наступает последний виток раскучивающейся спирали истории - разрушение вселенной: мир исчезает в абсолюте, наступает «ночь Брамы». В темной глубине абсолюта заложен ритм, обуславливающий его бытие. Здесь два сменяющих друг друга цикла: 1) абсолют в себе; 2) абсолют во множественных формах (модальностях космоса). «День Брамы» - бытие мира, торжество майи и мары - исчисляется в годах, периодом, имеющим 11 рядов цифр. «Ночь Брамы» это исчезновение индивидуального, космического и умопредставляемого бытия в абсолюте, подобно тому, как капли воды без следа и остатка растворяются в океане. Однако время продолжается; в сознании Брамы остается как след воспоминание о пракрити (материи) и времени. «Ночь Брамы» имеет такую же протяженность - паузу, такую же амплитуду, как «день Брамы», только ее невозможно зафиксировать в числах из-за отсутствия внешних ориентиров. «Ночь Брамы» - это антипод, и так же двойник и аналог времени. Абсолют оказывается подчиненным ритмам времени.
В халдейских храмах время изображалось в виде таинственной спирали. Особенно ярко выражена пантеистическая идея господства времени над миром и богами в религии народов майя, - индейских племен с поразительной, самобытной культурой, которые воздвигали храмы «Бесконечному времени». У древних персов еще до Зороастра был культ бога времени Зервана - крылатого человека-льва. Он, в противоположность сфинксу, имеет человеческое тело и львиную голову. Он стоит на шаре, как на подножии своего трона; в руках у божества царский жезл, тело его обвито змеем, за плечами у Зервана две пары крыльев. Что означает этот метафорический образ? Львиная голова - прожорливость и силу времени, которое уничтожает все: ничто не может противостоять времени. Две пары крыльев -быстролетность времени, устремление его в прошлое и будущее. Змей, обвивающий тело Зервана, – это движение времени; пасть чудовища - смерть; жезл в руке - царственная власть. Зерван правит миром и распоряжается им, как своим владением. Шар, который попирает Зерван своими ногами - это космос во власти времени.
Не только у индуистов, но также у орфиков, пифагорейцев, маздеистов, буддистов, стоиков и платоников есть учение о «Великом годе» - цикле времени, после которого исчезает мир.
Учение о времени у Платона отличается отрывочностью, незаконченностью, и присущей ему темнотой, похожей на глубоководье. Платон говорит, что время возникло вместе с небесами и исчезнет с ними. Однако, оказывается, что здесь подразумеваются космические ориентиры времени, а не время как ритм, присущий всей античной теогонии и космогонии. Ведь абсолют Платона также подчинен ритму нисходящих периодов-ступеней, а именно: «Неизреченный» в своем снисхождении становится Единым; Единый затем становится Божественным Умом, гнездом божественных идей - прообразом мира, а Божественный Ум в следующем периоде, на низшей по вертикали ступени - Мировой Душой (если Божественный Ум это единство во множественности, то Мировая Душа - множественность в единстве). Эта ступень представляет собой индивидуализацию божественных идей.
Четвертый ритм - творение космоса. Идеи-существа выпадают из плеромы (полноты бытия) и оказываются в плену материальности. Через 26000 лет мир сгорает в космическом пожаре, не преображается, а уничтожается без остатка. Затем повторяются те же циклы.
Аристотель считает учение Платона о божественных идеях ошибкой своего учителя: Божество не творит миры из себя, а оформляет первовещество. Хаос (аналог «ночи Брамы») для Аристотеля - неоформленная материя. Абсолют - не творец космоса, а демиург - мастер, который имеет в своем уме образцы и по ним созидает физикальные предметы, как скульптор из мрамора - изваяние. Однако тайну времени и вечности Аристотель, как и Платон, не смог решить. «Самое загадочное в мире - это время» - говорил он.
Отношение античных язычников к времени отразилось с большей ясностью, чем в философии и мифологии, - в мистериях. Вот некоторые мистериальные тексты: «Айон - бог богов безграничного времени», «Янус (языческое божество времени) сотворил все и правит всем» (Мессала, римский предсказатель, живший в I веке до н.э.). В Элевсине, в предместье Афин - центре греческих мистерий, была найдена статуя Айона с надписью: «Айон пребывает всегда неизменно; не имеет ни начала, ни конца, ни середины, который сотворил все». В книге Орфея, содержащей ритуальные гимны, сказано: «Кронос (божество времени у древних эллинов) создал все из себя».
Поэтому для язычников время - непобедимый владыка, беспощадный тиран. Через всю поэзию античного мира проходят волны тихой грусти или безнадежной тоски. Тень смерти покрывает землю. Она как бы учит язычника дорожить мигом бегущего времени; вечности для него не существует, а миг как луч ускользает из рук. Радость язычника это хоровод приговоренных к смерти. У Гомера есть строки: «Все на земле скоротечно; всего же, что не растет и цветет, человек скоротечен». Душа Ахилла говорит Одиссею, что лучше быть батраком на земле, чем владыкой в царстве мертвых.
Античный оптимист Эпикур утешал себя парадоксом: «Когда мы есть, то смерти нет; когда смерть есть - нас нет». Эта позиция страуса, который зарывает голову в песок, чтобы не видеть врага, на самом деле представляет собой вопль обреченного, который просит, чтобы ему завязали глаза перед казнью, страшась меча.
Буддизм с поразительной глубиной увидел трагизм бытия. В своем интеллектуальном критическом анализе он дошел до края пропасти и остановился, завороженный ее глубиной. Он не нашел моста, переброшенного через эту пропасть, у него не было крыльев чтобы перелететь ее. Поэтому буддизм увидел в бытии только мировой конфликт, беспощадную войну и безвыходную трагедию. В своих негациях он дошел до убеждения, что само бытие является злом. Буддист чувствует себя привязанным к колесу мироздания, как преступник - к колесу пыток. Смерть для буддиста это не избавление, а продолжение жизни в другом перевоплощении. Для буддиста нет божества как абсолюта, там только иерархия высших или низших существ, но одинаково привязанных к бытию.
Для христиан вечность - в Боге; для буддиста - ее нет. Он ищет другую альтернативу времени, ею оказывается нирвана - психический вакуум, где отсутствуют чувства и желания, где гаснет сознание и человек погружается в небытие. Для христианина вечность - истинная жизнь, раскрытие и полнота жизни. Для буддиста нирвана - это как бы темный негатив вечности, метафизическая пустота. Для христианина вечность - присутствие Бога; для буддиста нирвана - отсутствие самого себя и всего, что относится к бытию. В этом «ничто» остается только одно - загадочное «нечто», ощущающее нирвану.
Есть ли у человека душа? Будда оставил этот вопрос без ответа. «Малая колесница» - древний вариант буддизма склонен считать, что души как отдельной субстанций нет; существуют лишь элементы души, что-то вроде психических атомов, которые при рождении собираются в новые комбинация и структуры.
«Большая колесница» - более поздний вариант буддизма, соединяющей буддийскую философию с местными культами в различных синкретических системах - допускает, что душа, как субстанция, все таки существует. Для буддиста время - это враждебная стихия, это сила, привязывающая его к миру иллюзий. Буддист, погружаясь в нирвану, забывает о времени; производя ампутацию всей психической жизни, он отвлекает себя от внутренних ритмов времени. Но уничтожается ли от этого время? Такой вопрос буддиста вовсе не интересует. Ему безразлично, что происходит в море, бушующем вокруг островка его нирваны - внешнее уже не его. Падение в бездну абсолютного отрицания он воспринимает как свободу и полет ввысь. Однако выход из времени, как из «нечто» в «ничто», оказывается той же иллюзией. Кончается цикл бытия – «день Брамы»: люди, боги и бодесавы исчезают вместе с космосом в «ночь Брамы», как крупицы соли - в океане, или капля росы - в пламени костра. Затем начинается новый цикл - следующий акт мировой трагикомедии. Буддист оказывается в положении спящего, которому снится сон, что он убегает от врага, но на самом деле круговорот бытия предрешен и неизменен - человек остается в плену вечной временности.

Вечность и жизнь

2009-03-12T23:23:00.001+03:00

Б.Г. Соколоов
Фигуры Танатоса. Философский альманах. Пятый специальный выпуск. СПб., 1995
Смерть нельзя противопоставлять вечности. Смерть находится, скорее, в оппозиции к жизни. Смерть и жизнь - это совершенно другой уровень абстракции, а вечность принадлежит к более базисным понятиям ее можно противопоставить временности. Однако, какое отношение временности и вечности? Возможно их соотношения помогут нам прояснить нечто и в отношении оппозиции (?) смерть/жизнь.
Вначале воспользуемся системой Гегеля, где задача разума «в видимости временного и преходящего познать субстанцию, которая имманентна и вечное, которое присутствует в настоящем». Вечность невозможно осмысливать без постижении ее конкретности, которая предусматривает отношение к временности. Если мы продолжим рассуждения в этом русле, то мы сразу же связываем Вечное и Преходящее, временное. Но останется ли при этом Вечное вечным? Возможно ли говорить о вечности самой по себе? Вечность может быть вечностью какого-либо сущего, в противном случае Вечность - пустая абстракция, фантом нашего размышления.
Тогда нам необходимо ответить на вопрос: «Может ли быть вечным какое-либо сущее?». Если перенести вопрос в плоскость размышлений о человеке, то вопрос будет звучать следующим образом: «Может ли быть человек вечным?». Любое сущее, для того чтобы быть таковым, необходимо должно быть. Но быть сущее может лишь тогда когда его бытие дается как со-бытие, подвергнутое отрицанию или ограничению каким-либо иным сущим. Наконец, можем ли мы сказать, что сущее существует, если оно не ограничено другим, даже нами, как размышляющими о нем. Как представляется Вечность - непонимаема, ибо несоотносима с нами, как не соотносима она с любым другим сущим.
Мы можем помыслить такое сущее, которое мы ограничиваем посредством своего мышления. Но тогда встает вопрос, может ли быть нечто, что мы не можем помыслить, и что тем не менее обладает неким существованием? Необходимо ли для сущего иметь возможность быть помысленным? Может ли сущее обладать бытием, которое не только невоспринимаемо, но и непостижимо и несоотносимо с нами? Может быть, мы лишь пытаемся помыслить, и следовательно соотнести с нами это бесконечное, а оно не затрагивается нами, представляет нечто вещи в себе, которая всегда остается за пределами мысленного и эмпирического познания. Допустим это так. Но можем ли мы окончательно определить что-либо сущее и этим самым постичь сущее?
Процесс познания представляет собой бесконечное постижение, мы не можем ограничить его, ибо этим самым мы ограничиваем само познание и универсум. Благодаря этой безграничности мы никогда не постигаем какое-либо сущее, поскольку невозможно постичь или заставить замкнуться ни универсум ни самого себя, как мышление. Таким образом, мы, постигая сущее, оставляем его незамкнутым, наше соприкосновение с ним есть со-прикосновение со-бытия, когда сущее вступает с нами бесконечность со-бытия.
Безграничность познания гарантируется еще и Будущим, которое так же не может быть ограничено. И на этом мы остановимся. Вечность противопоставляется временности, или ограниченности Времени. Единое Время или Вечность и Времена (Будущее, Настоящее, Прошлое). Единое Время обнимает и заключает в себе Времена, в отношении его можно сказать языком Гегеля, что оно снимает, aufheben (сохраняет и превосходит) Времена. Но существует ли оно? По-видимому его существование совершенно иного рода: оно существует своими снятыми «частями?» - как застывшее воспоминание-прошлое, как ожидаемое Будущее и как скользяще-пребывающее Настоящее, которое связывает в единую конкретность все три времена. Вечное Единое время трансцендентно и недостижимо для полного определения. Но в то же время оно все же трансцендентно присутствует снимая и превосходя временность Времен.
Если мы откажемся от движения в пустых абстракциях и перенесем рассуждение относительно сущего, то предыдущий вопрос звучит следующим образом: Существует ли вечное Единое время какого-либо сущего? Использую вышесказанное, мы можем сказать, что вечно сущее существует трансцендентно сущему и снимает/сохраняет его. Вопрос лишь в том, что это такое «трансцендентно существующее сущее?».
Когда в начале мы указывали, что смерти противопоставляется не Вечность, а жизнь мы уже были близки к той сфере, которая позволит нам понять вечное «трансцендентно существующее сущее?». Сфера неживой природы, доорганика являет собой царство не-жизни (что есть совершенно иное, чем смерть) или сферу бытия в котором фактически нет времени, поскольку наличествует вечное Настоящее. Со-бытие бытия в этой сфере не есть рефлектирование внутрь, а в лучшем случае лишь внешнее рефлектирование, отражение, рядоположенность. Вечное Настоящее есть отсутствие Времени, которое не обладает никакой конкретностью и потому пусто. Граница со-бытия сама себя упраздняет в своем движении, поскольку само со-бытие в этой сфере бытия еще не есть подлинное со-бытие, а лишь внешнее со-прикосновение (даже если оно протекает внутри). Бытие сущего в этой сфере полностью о-граничено самоснимающейся границей, сущее представляет собой по сути эту самостирающуюся границу. Бытие сущего, которое есть Вечное Настоящее, есть, одновременно, вечное движение к разрушению, и, в конечном счете, есть само разрушение. Вечно настоящее в этой сфере есть вечная нигиляция.
Царство или сфера живого уже дает возможность появления рефлектирования, которое не есть отражение простое отражение, а процесс, изменяющий как рефлектируемое и рефлектируемого так и сам «луч?» рефлексии. Рефлексия сплавляет воедино все три компонента. Временность Времени повторяет этот процесс рефлексии, однако нет выхождения за пределы этого процесса, нет трансценденции.
В сфере человека мы имеем возможность в мышлении преодоления собственной границы, или как это называл Плейснер, эк-статичное положение человека. Мы снимаем в своем существовании все три времени: Августин говорил о настоящем настоящего, о настоящем прошедшего и настоящем будущего. Человеческое мышление путем трансценденции имеет возможность снять (сохранить/упразднить) временность. Упразднение осуществляется посредством эк-статичности, а сохранение - путем сбережения и замены (трансплантация органов). Однако, пока этот процесс будет протекать лишь в сфере природного бытия человека, он дает лишь отсрочку, продление. Подлинная трансценденция лежит именно в мышлении, которое постигает себя как Вневременное, как принадлежащее миру вечных сущностей.
Примечания
Гегель Г.В.Ф. Философия права. М., 1990. С.54.

2009-03-11T16:19:00.000+03:00

Вечность - философская категория, изначально имевшая значение "жизненный век", временное бытие в смысле жизненного существования (лат. - aevum, рус. - "век"), в отличие от "хроноса", как абстрактного количественного времени.
В древнегреческой философии у досократиков термин "эон" сохраняет гомеровское значение "жизненного века", но постепенно начинает обретать новые черты. К временам Платона уже достаточно широко распространилось понимание "вечности" как бесконечного бытия мироздания во времени. Как отмечается в "Анонимных пролегоменах к платоновской философии", датируемых концом V - началом VI веков н.э., "открыл он (Платон. - И.Х.) также, что такое вечность; до него вечностью считали безграничность времени, он же показал, что безграничность времени - это одно, а вечность - совсем другое" /Платон, 1986, с. 481/.
Платон развил наметившееся еще у Парменида противопоставление "вечности" и "времени". В "Тимее" время создается Демиургом как "подвижное отображение вечности"; "время" характеризует бытие чувственно воспринимаемого мира, не обладающего истинным, стабильным бытием, а постоянно находящегося в состоянии становления, тогда как "вечность" характеризует неизменное, истинное бытие мира эйдосов. Парменидо-платоновское противопоставление времени и вечности получает дальнейшее развитие у Плотина и неоплатоников, через Аврелия Августина и других "отцов церкви" проникает в христианскую теологию, становясь одним из важных положений христианской религиозной философии.
У неоплатоника Боэция (480 - 524) вечность выступает в качестве референта времени: "вечность в каждом своем мгновении целокупна, времени же это не присуще; вечность есть мера пребывания, а время - мера движения". Фома Аквинский (1225-1274), основоположник философии католицизма, вводит промежуточную меру между временем и вечностью - век, относя ее к вещам, "субстанциальное бытие которых неизменяемо", но имеющим "изменение привходящего порядка". Так обстоит дело с небесными телами.
Квазивременное толкование вечности как особого способа бытия идеальных сущностей, при котором явно временные черты вечности как жизни и движения /Плотин/ снимаются тем, что все этапы этой жизни и все возникающие при движении состояния предполагаются данными единомоментно, вобрало в себя черты раннемифологических представлений о безвременном бытии мира, при котором все, что было, есть и будет, в равной мере актуально существует, но только не все в одинаковой степени доступно чувственному восприятию.
В отличие от теологического и объективно-идеалистического толкования вечности как особого, истинного, т.е. не подверженного разрушению и каким бы то ни было изменениям, бытия идеальных сущностей, в материалистической философии вечность является атрибутом материального мира и представляет собой временную конкретизацию материалистического положения о несотворенности и неуничтожимости материи.
Серьезным недостатком материалистического понимания вечности как временной характеристики мироздания до последнего времени оставалась интерпретация вечности как бесконечного нагромождения миллиардов, триллионов и т.д. лет. Подобное сведение вечности к "дурной бесконечности" обусловлено господством ньютоновских представлений, будто длительность сама по себе течет равномерно и поэтому имеет внутренне присущую ей метрику, которая выявляется при помощи таких равномерных и строго периодических процессов, используемых для измерения времени, как вращательные движения Земли, колебания физических маятников и др. В этом случае время оказывается единым для всего мироздания и любых его областей и уровней организации равномерно текущим потоком, что позволяет сводить вечность бытия материального мира к бесконечности количества универсальных для всего мироздания единиц этого потока.
Однако равномерность не является уникальным свойством длительности самой по себе, а представляет собой соотносительное свойство сравниваемых между собой материальных процессов. В реальной действительности существует неограниченное множество классов соравномерных процессов, с каждым из которых связан специфический тип равномерного времени. Сведение вечности бытия материального мира к дурной бесконечности количества единиц физического времени представляет собой недопустимую абсолютизацию одного из множества типов времени.
В соответствии с иерархической многоуровневостью структурной организации материального мира иерархической многоуровневостью обладает и временная организация материальных процессов. На каждом иерархическом уровне время и дискретно, и непрерывно. Дело в том, что элементарные акты материальных процессов каждого иерархического уровня материального мира возникают в результате интеграции процессов более низких, более фундаментальных уровней, в силу чего на каждом уровне существуют свои "бесконечно малые" интервалы длительности, необходимые для становления элементарных актов основных материальных процессов. В пределах этих "бесконечно малых" интервалов длительности еще нет материальных процессов данного иерархического уровня и поэтому они эквивалентны бездлительным "точкам" временной оси координат. Но вместе с тем интервалы длительности, "бесконечно малые" для данного иерархического уровня, с позиции более фундаментальных иерархических уровней оказываются весьма значительными, а по отношению к некоторым объектам и процессам и "бесконечно большими". Поэтому иерархически организованный материальный мир существует как бы во вложенных друг в друга несоизмеримых между собой "бездлительных мгновениях". Можно предположить, что времена разных иерархических уровней соотносятся между собой как бесконечные множества, имеющие разные мощности. Категория вечности характеризует собой мощность предельно высокого уровня организации материального мира, фиксируемого в понятии "мироздание в целом". В силу того, что материя не возникает из ничего и не исчезает бесследно, при всех количественных и качественных изменениях любых конкретных материальных образований мироздание в целом пребывает в самотождественном самому себе состоянии и на этом предельно высоком уровне вечность смыкается с "бездлительным мгновением".
Литература
Платон. Диалоги. 1986.
Плотин. О времени и вечности (Эннеада 3-я. Книга 7-я) // Плотин. Сочинения. Плотин в русских переводах. - СПб: "Алетейя" при участии Греко-лат. кабинета Ю.А. Шичалина, 1995, с. 319-338.
Фрагменты ранних греческих философов. Часть I. От эпических теокосмогоний до возникновения атомистики / Изд. подготовил А.В. Лебедев. - М.: Наука, 1989.
Хасанов И.А. Феномен времени. Часть I. Объективное время. - М.: ИПКгосслужбы, 1998.

О ЛЮБВИ, О ВЕЧНОСТИ И ВРЕМЕНИ

2009-03-09T06:36:00.002+03:00

1. Вечность и Время: мы говорим, что это "две абсолютно различные вещи, ибо первая окружает Бессмертных, а вторая — царство Процесса, нашу собственную Вселенную"; постоянно используя эти слова и относя каждый феномен к той или иной из этих категорий. Мы, как инстинктивно, так и в результате углубленных размышлений, приходим к выводу, что адекватно воспринимаем эти понятия, и нам не нужно предпринимать никаких дальнейших усилий в этом направлении.
Но если мы попытаемся прояснить наши представления и дойти до самой сути данного вопроса, то тут же теряемся: сомнения отбрасывают нас назад к древним определениям: нам приходится делать выбор из разных теорий, или комментариев какой-то из теорий, и как только нам удается дать устраивающий всех ответ, мы сразу же успокаиваемся, удовлетворенные достигнутым результатом.
Что же, мы должны верить, что некоторые почтенные древние философы открыли истину: но нам важно понять, кто именно из них действительно прав и с помощью какого принципа мы сможем обрести убежденность в достоверности наших представлений.
Так как же воспринимают вечность те, кто столь небрежно определяют ее, как нечто отличное от Времени? Мы начинаем с Вечности, поскольку, если нам понятен Прототип, то понять его отражение в образе — под каковым понимается Время — не составит труда — но, не менее верно было бы, признав связь Времени как образа с Вечностью, как образцом,* оттолкнуться от определения Времени и, посредством узнавания (платонового Воспоминания),** через понимание образа подняться к пониманию представляемого им Вида.
____________* Тимей 37d — 38b.** AnamnesiV — Воспоминание. Альбин ХХV.З, в кн. Платон "Диалоги" М. 1986
2. Какое определение мы можем дать Вечности? Можно ли ее отождествить с самой Мыслящей (или божественной) Субстанцией?
Это было бы все равно, что отождествить Время с Небесной и Земной Вселенной — и у этой точки зрения есть свои сторонники; мы, конечно, воспринимаем Вечность, как нечто крайне величественное: величественным также является и Мыслящий Вид; и нельзя сказать, что одно величественнее другого: о Едином Абсолюте речи может не быть, потому что, в данном случае, даже величие является неуместным определением; стало быть, отождествление Вечности с Мыслящим Миром имеет под собой некоторые основания, тем более, что Мыслящая Субстанция и Вечность существуют в одних и тех же пределах и обладают одним и тем же содержимым.
Тем не менее, представляя одно, как существующее в границах другого, представляя Вечность, как основу Мыслящих Существующих — в "Тимее" сказано:* "образец являет собой вечно живое существо" — мы, тем самым, отменяем это отождествление: Вечность становится отдельной вещью, чем-то, что окружает эту Природу, или находится внутри ее, или придано ей. А присущее им обоим качество величия не является доказательством их идентичности: оно может передаваться от одного к другому. Да, одни и те же сущности являются содержимыми Вечностью и Божественной Природой; но здесь имеются и различия: если Божественная Природа состоит из отдельных частей, то содержимое Вечности представляет собой единое целое без каких-бы то ни было намеков на деление, за исключением понимания, что все вечные вещи составляют его.
____________* Тимей 37d
А может быть определить Вечность как Покой-Там, а Время как Движение-Здесь?
Тогда возникает вопрос, является ли Вечность Покоем в общем смысле этого слова, или тем же Покоем, который включает в себя Мыслящую Сущность.
В первом случае, если мы назовем Покой вечным, то с таким же успехом, мы можем назвать вечной саму Вечность: быть вечным означает быть частью внешней вещи, Вечности.
Далее; если Вечность есть Покой, то как же быть с Вечным Движением, которое, в соответствии с этим определением, становится Покоем?
Опять же, концепция Покоя вряд ли включает в себя понятие бесконечности — разумеется, я говорю о бесконечности не во временном смысле (в этом случае она может быть следствием отсутствия движения), но в том смысле, который мы подразумеваем говоря о вечности.
С другой стороны, если Вечность отождествить с Покоем божественной Сущности, то тогда остальные божественные категории выносятся за рамки Вечности.
Кроме того, концепция Вечности требует не просто Покоя, но и единства причем, чтобы не путать Вечность со Временем, единства, исключающего присутствие интервалов — но ни такое единство, ни отсутствие интервалов, не подходят к концепции Покоя как таковой.
И, наконец, этот неизменный Покой в единстве* является основой Вечности, которая сама Покоем (абсолютом) не является, а просто взаимодействует с ним.
____________* Тимей 37d
3. Тогда на основании чего мы заявляем, что все божественное Царство вечно, бессмертно? Мы должны составить какое-то представление о бесконечности, которой Вечность либо идентична, либо соответствует.
Она должна быть чем-то, одновременно соответствующим и природе единства, и представлению о разнообразии, или (если точнее) Виду, Природе, которая обслуживает Существ того, Иного Мира, объединена с ними и внедрена в их сознание, ибо они все вместе и составляют эту Природу, которая, несмотря на свое единство, все же разнообразна в своей энергии и своей сути. Принимая во внимание многогранность этой энергии, мы провозглашаем ее Сущностью или Бытием, если она представляет собой субъект или субстрат (в определенном смысле); там, где мы видим жизнь, мы думаем о ней, как о движении: там, где все является однообразным самотождеством, мы называем ее Покоем; и мы сразу же воспринимаем ее, как Разницу и Тождество, когда мы понимаем, что все это является единством разнообразия.
Далее мы заново возводим всю конструкцию; мы еще раз собираем все детали в единое целое, единственную Жизнь в Высшем: мы собираем воедино Разнообразие и все бесконечное количество результатов действия; так мы познаем Тождество, концепцию, или точнее, вечно одинаковую Жизнь, которая никогда не становится чем-то новым, вещь, абсолютно неизменную, не прерываемую никакими интервалами: и познав это, мы познаем Вечность.
Мы знаем ее как неизменно неподвижную Жизнь, вечно сохраняющую содержимое Вселенной в его нынешнем состоянии; оно не меняется и всегда одинаково; оно не принимает сегодня одну форму, а завтра — другую, а является единым и неделимым совершенством: все его содержимое настолько сконцентрировано, что представляет собой как-бы одну точку; ничто в нем не знает о развитии; все остается идентичным в своих пределах, не ведая никаких перемен, вечно пребывая в Настоящем, ибо ничто в нем никогда не умирало и не рождалось, и именно то, что является настоящим, представляет собой вечность.
Стало быть Вечность — хотя и не Субстрат (истинная основа Божественного или Мыслящей Первопричины) — может считаться излучением этого Субстрата; она существует как свидетельство Тождества в Божественном, того неизменного состояния, которым характеризуется то, у чего нет будущего, но что существует вечно.
Действительно, что будущее может добавить этому Существу и может ли оно быть чем-то, что не является сразу всем?
Не существует ни источника, ни основы, из которых что-либо могло бы попасть в это постоянное настоящее; даже если представить, что такой "пришелец" действительно появился, то тут же выяснится, что он никакой не "посторонний", а неотъемлемая часть уже существующего целого. И поскольку оно никогда не может быть ничем иным, кроме как настоящим, то оно не содержит в себе какое-либо прошлое: что в нем могло быть такого, чего сейчас в нем нет? О будущем также не может быть и речи: ничто не может отсутствовать в нем в настоящий момент, и появится позже. Ему не остается ничего иного, как только быть тем, чем оно есть.
Вечность — это то, о чем нельзя сказать, что оно было или будет: то что просто обладает бытием:* то, что стабильно существует не подвергаясь изменениям и ничего не меняя. Вот мы подошли к определению: Жизнь абсолютно полная, совершенная, ни в одной точке на разделенная на части или периоды, в силу самого своего существования принадлежащая Подлинному Существующему-это и есть искомая нами Вечность.
____________* Тимей 37е — 38а
4. Однако, мы не должны думать о ней, как о случайном даре, полученном Природой извне: она — ее исконная, неотъемлемая часть.
В той Природе она понимается исключительно как настоящее, подобно всему остальному, что мы там видим — всему имманентному, произрастающему из той Сущности, и той Сути присущему. Ибо чем бы там не обладало первичное Существование, оно должно быть имманентно Первым и самому быть Первым каковыми являются и Вечность, и красота, и истина.
Некоторые из Первых пребывают в неполной фазе Всеединого: другие присущи Целому, взятому как общность, поскольку это Подлинное Целое не является вещью составленной из внешних вещей, а является истинно целым потому, что его части порождены самими собой, подобно тому как истинность в Высшем не соотносится с каким-то внешним фактом или существом, а присуща любому члену, в отношении которого она является истиной. Для подлинного Целого недостаточно того, что оно является всем существующим: оно должно быть абсолютной целостностью, то есть ничто не может быть вне его. Оно ничего не ждет: ибо, если бы оно ждало появления чего-то, то этого у него раньше не было бы, и, стало быть, оно не было бы Целым. И что, обладающее Природой, противоположной его Природе, могло бы проникнуть в него, если оно — Высшее и, стало быть, — неприступное? Поскольку ничто не может прибиться к нему, то оно не может искать перемен, или подвергнуться переменам или когда-либо пробраться в Бытие.
Порожденные вещи находятся в постоянном процессе приобретения: стало быть, если у них отнять будущее, они сразу же утратят свое бытие: если непорожденные вещи ставятся в зависимость от будущего, то они сбрасываются с трона своего существования, ибо нет никаких сомнений в том, что они не могут там находиться в силу самой своей природы, поскольку принадлежат бытию, становлению, продвижению от стадии к стадии.
Суть существования порожденных вещей заключается в том, что они существуют со времени своего создания и до того момента, когда они прекращают свою жизнь; но такое существование представляет собой спрессованное будущее, а устранение будущего означает прекращение жизни, и, следовательно, исчезновение самой сути существования.
Точно также в бытии порожденного Целого должна присутствовать цель, которую следует достигнуть, поэтому оно постоянно торопится навстречу своему будущему, приходит в ужас от самой мысли о покое, пытается овладеть Бытием при помощи постоянной смены результатов, действий и гонки по кругу за Сутью Существования.
Мы здесь раскрыли причину существования Кольца Целого: это Движение, которое пытается обрести постоянство посредством будущего.
Первоначала же, напротив, в их благословенном состоянии не имеют никаких честолюбивых устремлений: они — сама полнота; у них есть все что нужно, они ничего не хотят, ибо для них нет ничего внешнего, что могло бы ждать их в будущем.
Эта совершенная и всеобъемлющая суть Подлинно Существующего заключается не просто в присущей всем его членам завершенности: эта суть включает в себя также и его постоянную защищенность от недостатка чего-либо, за исключением, однако, того, что не относится к Бытию — ибо Целое и Полное не только должно содержать в себе все вещи, оно, при этом, не может содержать в себе то, что не существует или не существовало — и вот это Состояние и Природа Подлинного Существующего и является Вечностью: мы бы сказали, что Вечность означает Постоянное Бытие*
____________* aiwn — Эон.
5. Это Постоянное Бытие можно осознать в результате исследования объекта, о котором известно, что по самой своей Природе он не способен к росту или переменам: все, что не попадает под эту категорию, не может считаться Постоянно-Существующим, или, по крайней мере, Постоянно Все-Существующим.
Но достаточно ли одного только постоянства, чтобы быть Вечным?
Нет: такой объект должен встречать в себя Природу — Принцип, который гарантирует, что его нынешнее состояние не подвергнется никаким будущим изменениям, так что он всегда останется таким, каким он предстал перед нами к началу нашего исследования.
Теперь представьте себе состояние существа, которое не может избавиться от этого видения, которое в силу его природы навечно приковано к нему, завороженное его величием — или даже состояние того существа, которое вынуждено упорно двигаться к Вечности, а достигнув ее, обрести в ней покой, ассимилироваться в ней, со-существовать в ней, созерцать Вечность и Вечное изнутри.
Приняв это, как истину о вечном, постоянном Существующем — том, кто никогда не перейдет из своего Вида в другой Вид, кто обладает абсолютно полноценной жизнью, кто не получал, не получает и не будет получать никакого дополнения — мы вместе с определением постоянного Бытия получаем определения постоянства и Вечности; постоянство — это соответствующее состояние, возникающее из божественного субстрата и присущее ему изначально; Вечность (Принцип, который не следует путать с бессмертием), — представляет собой субстрат, который проявляет это состояние.
Таким образом, Вечность принадлежит к порядку высших величин: интуиция отождествляет ее с Богом; есть все основания для того, чтобы определить ее как проявляющегося Бога, заявляющего, что Он есть, существующего спокойно и неизменно и, стало быть, действительно живущего.
Не следует поражаться тому, что мы нашли в Вечности множество; каждая из Сущностей Высшего — множественно в силу своей безграничной силы; ибо безграничность подразумевает безупречность в любой точке, а Вечность безгранична в бесконечной степени, поскольку не имея ни прошлого, ни будущего, она совершенно не затрачивают собственную субстанцию.
Таким образом, мы можем дать достаточно точное определение Вечности — это жизнь, безграничная в полном смысле того бытия, каким является жизнь, целостности которой не могут повредить никакие понятия о прошлом или будущем, ибо их у нее нет, и которая, следовательно, постоянно пребывает в своем первозданном виде.
6. Определенный таким образом Принцип, со всеми своими добром, красотой и бессмертием, сосредоточен в Едином, вырос из Него, тянется к Нему, никогда не отклоняется от Него, постоянно держится за Него, существует в Нем, и живет по Его законам; я думаю, что Платон именно это имел ввиду, когда записал прекрасную, очень точную, предельно выверенную мысль: "Вечность пребывает в Едином"* он хотел сказать, что Вечность — это не просто что-то двигающееся по кругу в пределах абсолютного единства; она представляет собой нечто, обладающее непосредственным Бытием в Едином, неизменной Жизнью Подлинно-Существующего. Вот именно это и является целью нашего исследования; этот Принцип, покоящийся в пределах Единого является Вечностью: обладающее этим качеством постоянства, будучи абсолютно самоидентичным и, тем не менее, активным проявлением неизменной Жизни, тянущейся к Божественному и обитающей в Едином, и, следовательно, истинным, как для Бытия, так и для Жизни — то и будет Вечностью (искомым нами Истинным Бытием).
____________* Тимей 37d
Поскольку бытие существует вечно и неизменно, то оно является самоидентичным и повсеместно одинаковым. Бытие не может быть одним в этой точке, и другим — в той: к нему неприменимы такие категории, как деление, развитие, движение вперед, расширение; невозможно также определить, где у него начало, а где — конец.
Если этот Принцип бесконечен, если существование является его подлинной собственностью и самим его существом и в этом смысле существование представляет собой Суть или Жизнь — тогда мы снова приходим к предмету нашего исследования — Вечности.
Прошу заметить, что такие слова, как "всегда", "никогда", "иногда" должны восприниматься просто как термины придуманного облегчения нашего общения: поэтому, если использовать слово "всегда" не в смысле времени, а в смысле неизменности и бесконечно завершенной сферы, это может привести к неправильному представлению о стадии и интервале. Нам может нравиться произносить слово "Бытие" безо всякого атрибута; но поскольку этот термин применяется в отношении Сущности, а некоторые авторы использовали слово "Сущность" в отношении развивающихся вещей, то мы не сможем объяснить нашу мысль, если не введем слово, дающее представление о постоянстве.
Разумеется, нет никакой разницы между Бытием и Вечным Бытием; точно также, как ее не существует между философом и истинным философом; атрибут "истинный" стали применять потому, что появились изображающие из себя философов; по тем же причинам, слово "вечное" было присовокуплено к "Бытию", а "Бытие" — к "вечному" и получилась тавтология — "Вечное Бытие". Атрибут "Вечное" мы должны воспринимать только в смысле "Подлинное": это просто неполное выражение силы, которая игнорирует все интервалы и термины и не ждет никаких дополнений к тому Целому, которым она обладает. Определенный таким образом Принцип будет Целью Существующим и, будучи целым, он не может иметь никаких недостатков, не может в одной точке быть завершенным, а в другой — испытывать в чем-либо нехватку. Вещи и сущности, относящиеся к порядку Времени — даже если они выглядят завершенными, как скажем, тело, готовое к приему души — все равно остаются рабами будущего: они всегда испытывают нехватку того, что им необходимо — Времени: они получают его, идут с ним в ногу, и в силу этого факта, являются незавершенными; слово "завершенность" употребляется по отношению к ним лишь из-за устоявшихся языковых норм.
Но концепция Вечности требует чего-то, что является подлинно завершенным: этой концепций не подходит что-то, имеющее временные границы или даже нечто безграничное, которое при всей своей безграничности, имеет свойство двигаться в будущее; она требует чего-то, непосредственно относящегося ко всей полноте Бытия, чье Бытие не зависит ни от какого количество (типа единиц времени), а понятно безо всякого количественного измерения.
Не имея никакого количества, это нечто не может вступать в контакт с чем-либо, поддающимся количественному измерению, поскольку его Жизнь не может быть вещью, собранной из фрагментов, ибо это противоречило бы цельности его характера; как и его сущность, его Жизнь должна быть абсолютно цельной.
Фраза "Он был благ"* (примененная Платоном в отношении Демиурга) относится к Концепции Целого Высший, объясняет Платон, не имел исходной точки во Времени: и потому Вселенная тоже не имеет временного начала: если мы и говорим о чем-либо что было "до" нее, то мы не имеем ввиду Причину ее Вечного Существования.** Платон использовал это слово для удобства изложения, и, впоследствии, отказался от него, как неуместного отношения постигнутого и объясненного им порядка Вечности.
____________* Тимей 29е** Тимей
7. В ходе нашего исследования возникает вопрос, не пытаемся ли мы попросту доказать существование какого-то другого порядка Сущностей и не говорим ли мы о чуждых нам вещах?
Но может ли такое быть? Если есть контакт, то может ли быть непонимание? И может ли происходить контакт с чем-то совершенно чуждым?
Значит мы сами должны иметь отношение к Вечности. Но как такое может быть, если мы существуем во Времени? Суть проблемы заключается в различии между бытием во Времени и бытием в Вечности, а лучше всего понять это можно путем исследования природы Вечности. Значит мы должны спуститься с высот Вечности в царство Времени и исследовать его: до сих пор мы шли вверх; сейчас мы должны встать на тропу, ведущую вниз — имеется ввиду не самый низший уровень, а уровень времени, более низкий по сравнению с уровнем Вечности.
Если бы достопочтенные мудрецы былых времен не занимались проблемой Времени, то мы бы применили следующий метод: связали бы идею Вечности с идеей непосредственно предшествующего ей уровня того же порядка, а затем определили бы вероятную природу этого уровня и постарались бы показать, насколько созданная таким образом концепция созвучна нашей собственной доктрине.
Но так уж сложилось, что лучше всего нам будет начать с обзора древних теорий и посмотреть, не совпадает ли какая-нибудь из них с нашей собственной.
Похоже на то, что существующие представления о Времени делятся на три группы: Время, в различных выражениях, отождествляется с тем, что нам известно как Движение, с движимым объектом и с феноменом Движения; оно никак не может быть покоем, или объектом, пребывающем в состоянии покоя или любым феноменом покоя, поскольку, в силу самой идеи оно непосредственно связано с переменами.
Из тех, кто определяет Время как Движение, одни отождествляют его с любым Движением, а другие — с Движением Целого. Те, кто определяет его как движимый объект, отождествляют его со сферой Целого. Те же, кто воспринимает его, как некий феномен Движения определяют его, либо как период, либо как единицу измерения, либо как дополнение к Движению вообще, или к упорядоченному Движению.
8. Время не может быть Движением — вне зависимости от того, имеется ли ввиду определенный .акт движения или общая сумма актов подобного рода поскольку движение происходит во Времени. А если существует какое-то движение вне времени, то тогда его отождествление со Временем становится еще менее логичным.
Короче говоря, Движение должно быть чем-то отличным от той среды, в которой оно происходит.
А из всех высказанных и еще высказываемых аргументов, один имеет решающее значение: Движение может остановиться, может быть прерывистым, Время — постоянно.
Нам скажут, что Движение Целого — постоянно, и потому может быть идентично Времени.
Но если имеется ввиду круговращение небесной сферы, то оно происходит во времени, и полный оборот занимает в два раза больше времени, чем полуоборот; о чем бы мы не говорили-о полуобороте или о полной обороте, мы говорим об одном и том же движении небесной сферы.
Далее нам, как о доказанном факте, сообщили о том, что Движение самой удаленной из сфер является самым быстрым и мы считаем, что этот факт доказывает нашу теорию. Несомненно, самому быстрому из движений требуется очень мало времени, чтобы пересечь большое (самое большое) пространство; всем остальным движущимся вещам требуется больше времени, чтобы пройти один лишь только участок этого пространства; иными словами Время не является этим движением.
А если Время не является даже движением Космической Сферы, то оно, тем более, не может являться самой этой Сферой, хотя последняя была отождествлена со Временем на основании своего пребывания в движении. Может быть, Время является неким феноменом Движения или приложением к нему; попробуем предположить, что Время — это единица измерения движения.
Ну, во-первых, даже постоянное Движение не обладает никакой неизменной единицей измерения (а вот Время как раз и обладает), поскольку — если взять его, как движение в пространстве — оно может происходить с разной скоростью; стало быть вне Движения должен быть какой-то стандарт, посредством которого можно было бы измерять эту разницу и этот внешний стандарт более уместно называть Временем. Так приложением к какому Движению является Время быстрому или медленному, или ко всем движениям, поскольку существует безграничное количество вариантов разницы в скоростях?
Является ли оно единицей измерения упорядоченного Движения?
И в этом случае у нас нет единицы измерения, ибо Движение обладает бесконечным количеством вариаций; мы получили бы не Время, а Времена.
Тогда может быть Время является единицей измерения Движения Целого?
Если под единицей измерения понимать нечто, присущее самому движению изначально, то мы получаем чистое и простое Движение (а не Время). Конечно, Движение поддается измерению. Его можно измерять двумя способами. Во-первых, при помощи пространства; движение соразмерно преодолеваемому им пространству и это пространство является его единицей измерения. Но это по-прежнему дает нам только пространство, а не Время. Во-вторых, единицей измерения круговращения (если его рассматривать его в отрыве от преодоленного пространства) является его длительность, его тенденция не останавливаться, а продолжаться до бесконечности; но это всего лишь диапазон Движения; вы можете измерить размах Движения, но для измерения Времени это вам пригодится не больше, чем определение тепла в материи; нам удалось открыть лишь бесконечную цепочку
Малых Движений, подобную бесконечному потоку воды: малое движение и протяженность малого движения.
Последовательность, или повторение дает нам Число — диаду, триаду и так далее — а преодоленное пространство — это вопрос Величины; таким образом, мы получаем представление о количестве Движения — в форме числа, диады, триады, декады, или в форме пространства, воспринятого посредством того, что мы можем назвать объемом движения; но о Времени мы не получаем никакого представления. Это определенное количество является не Временем, а чем-то, происходящим во времени, ибо, в противном случае, Время не присутствовало бы повсеместно, а являлось бы чем-то принадлежащим Движению, которое было бы его субстратом или основой: и тогда мы бы снова пришли к выводу, что Время идентично Движению; ибо единица измерения Движения — это не что-то, находящееся вне его,- это просто его длительность, и нам нет нужды задерживаться на различии между моментальным и продолжительным движениями, ибо это всего лишь вопрос типа и степени движения. Измеренное движение и его единица измерения не являются: они существуют во Времени. Те, кто толкует Время, как единицу измерения Времени, должно быть имеют ввиду не единицу измерения движения как таковую, а нечто, определяющее протяженность движения, нечто, с чем движение следует бок о бок. Но они не говорят, что именно оно такое, это самое нечто: да абсолютно ясно, что это — Время в котором протекает все Движение. Это и есть главнейшая цель нашего исследования: "Чем собственно является Время?" И мы пришли к следующему. Мы спрашиваем: "Что есть Время?" и нам отвечают: "Время — это протяженность Движения во Времени!"
С одной стороны, о Времени говорят, как о протяженности, существующей отдельно и вне Движения, и нам остается только гадать, что же это за протяженность; с другой стороны, время представляет протяженность Движения. Тогда возникает сложный вопрос, что делать с протяженностью Покоя — хотя одна вещь может пребывать в состоянии покоя так же долго, как другая — в состоянии движения, нам приходится думать, что поскольку Время охватывает и Покой, и Движение, то оно представляет собой нечто, отличное и от того и от другого.
Так что же из себя представляет эта самая протяженность? К какому порядку существ она принадлежит? Это явно не пространственный порядок, поскольку место тоже существует вне времени.
9. "Число, Единица Измерения Движения?" "Единица Измерения" звучит более уместно, поскольку Движение — это нечто непрерывное; впрочем, давайте порассуждаем на эту тему.
Для качала вспомним вопрос, который встал перед нами, когда мы пытались отождествить Время с длительностью Движения является ли Время единицей измерения любого вида Движения?
Можем ли мы рассчитать ни с чем не связанное и не подчиняющееся никаким законам движение? Какое число или какая единица измерения будут уместны в данном случае? Каков будет принцип подобной Единицы Измерения?
Одна Единица Измерения, как для быстрого, так и для медленного движения, — для всех типов движения; тогда такие число и единица измерения должны представлять собой нечто вроде декады, посредством которой мы измеряем количество лошадей и коров, или нечто вроде общего стандарта для жидких и твердых тел. Если Время является Единицей Измерения такого рода, то мы, несомненно, узнаем. какие объекты — Движения — им измеряются, но ни на шаг не приблизимся к пониманию того, чем оно является само по себе.
Или мы можем взять декаду и, отбросив лошадей и коров, думать о ней, как о чистом числе, это дает нам единицу измерения, которая, хотя и не получила конкретного применения, обладает определенной природой. Может быть время является Единицей Измерения в этом смысле?
Нет: сказать, что Время само по себе является не более чем числом, означает вернуться к той самой декаде, от которой мы уже отказались, или к подобной ей абстрактной цифре
С другой стороны, если Время является не абстракцией, а Единицей Измерения, обладающей своей собственной постоянной протяженностью, оно должно обладать количеством и величиной, и в силу самой своей природы оно обязательно пересечется с движением. Но если оно является частью движения, то как оно может быть его Единицей Измерения? Почему одна часть чего-то целого может быть единицей измерения, а другая — нет? Кроме того, более логичным выглядит предположение, что "сопровождающая" единица измерения является единицей измерения того конкретного движения, которое сопровождает, а не Движения вообще. Далее вся наша беседа позволяет предположить постоянство движения, поскольку непрерывным является "сопровождающий" принцип — Время, хотя полное его объяснение дает основания для предположения о возможности остановки Времени.
Дело в том, что мы должны думать о единице измерения, не как о чем-то внешнем и отдельном, а как о сложной вещи, — измеренном Движении; и мы должны понять, чем оно измеряется.
Если Движение размеренно, то следует ли нам предположить, что его мерой является величина?
Если это так, то что же такое Время — измеренное движение или измеряющая величина? Ибо Время (как единица измерения) должно быть либо движением, измеренным величиной, либо самой измеряющей величиной, либо чем-то, что использует эту величину как линейку для того, чтобы измерить движение. Как мы уже указывали ранее, все эти три толкования Времени выглядят неубедительными, за исключением того случая, когда речь идет о длящемся движении; если же движение неровно, более того, прерывисто и не охватывает всего содержимого движущегося объекта, то в этом случае очень трудно отождествить Время с какой-либо единицей измерения.
Тогда давайте предположим, что Время является этим самым "измеренным Движением", которое было измерено в количественном смысле. Тогда, чтобы измерить движение, нам требуется единица измерения, находящаяся вне самого движения: только по этой причине мы и подняли вопрос о "сопровождающей" единице измерения. Точно также, и для измеряющей величины, в свою очередь, потребуется единица измерения, поскольку определить степень движения можно только тогда, когда известны точные размеры стандарта. Тогда Время будет не сопровождающей Движение величиной, а тем цифровым значением, посредством которого определяется эта "сопровождающая" Движение величина. Но такое число может быть только абстрактной цифрой, обозначающей величину, и очень трудно понять, каким образом абстрактная цифра может совершать акт измерения.
Но даже если предположить, что мы сумели это понять, мы по-прежнему получаем не Время, как единицу измерения, а всего лишь определенное количество времени, а это не одно и то же; Время и какой-то определенный период — это две совершенно разные вещи: прежде чем задаваться вопросом о количестве, следует понять, о количестве чего именно идет речь.
Нам говорят, что Время является числом, находящемся вне Движения и используемым для его измерения, подобно десятке, используемой при подсчете лошадей и коров, но самим им не присущей: но нам не говорят, что представляет собой число; между тем, вне зависимости от того, используется оно или нет, оно, подобно десятке, должно обладать своей собственной природой.
Или, как сказал Аристотель, Время — "это то, что сопровождает Движение и измеряет его посредством последовательных стадий"? Но мы по-прежнему не получаем ответа на вопрос, что же представляет собой эта отмеряющая стадии вещь.
В любом случае, если вещь (с помощью точки, стандарта или каких-либо других средств) отмеряет последовательные стадии, она должна отмерять их в соответствии со временем; стало быть, если число, выражающее степень Движения вообще может использоваться в качестве единицы измерения, оно должно зависеть от времени и находится с ним в постоянном контакте; ибо, вне зависимости от того, является ли степень пространственной (например, начало и конец Стадии), или какой-либо иной, все равно речь идет исключительно о Времени: ибо смена первой стадии второй, и так далее, представляет собой стадии Времени, кончающегося в определенный момент, который называется Сейчас, или Времени: начинающегося с этого Сейчас. Таким образом, Время — это не то же самое, что и простое число, посредством которого измеряется Движение, будь-то общее, или определенное Движение.
Далее: почему одно только присутствие числа должно давать нам Время измеряющее или измеренное число; ибо, если Время не дается нам в силу самого факта существования Движения, это то же самое число может быть и движением, которое неизбежно содержит в себе цепочку последовательных стадий? Сказать, что число — это сущность Времени, это все равно, что сказать, что величина является неполной, если мы не можем эту величину определить.
Опять же, если все соглашаются с тем, что Время — бесконечно, то каким образом к нему можно применить число?
Или мы должны взять какую-то часть Времени и отыскать ее численное выражение? Это только доказывает то, что Время существовало еще до того, как к нему было применено какое-либо число.
Стало быть, мы с таким же успехом можем предположить, что Время существовало еще до того, как Душа или Разум научились его измерять (если, конечно, не считать, что Время порождено Душой), ибо Времени, чтобы существовать, не требуется быть измеряемым чем-либо; измеренное или неизмеренное, оно живет своей полной жизнью.
И даже если мы предположим, что Душа действительно измеряет Время, используя Величину в качестве стандарта измерения, то что это дает нам для понимания концепции Времени?
10. В очередной раз время было определено, как некая последовательность движения, но это нам ни о чем не говорит до тех пор, пока мы не узнаем, чем именно порождена эта последовательность: скорее всего, Время — это причина, а не следствие.
Сделав такое предположение, мы по-прежнему не получаем ответа на вопрос, родилось ли время до появление на свет движения, одновременно с ним, или после него: и если мы произносим такие слова, как "до", "одновременно" или "после", то мы уже говорим о порядке Времени: и потому мы даем следующее определение: "Время-это последовательность движения во Времени"!
Достаточно. Мы поставили перед собой задачу не опровергать неверные определения, а показать, что из себя представляет Время. Перечисление многочисленных точек зрения наших многочисленных предшественников представляло бы собой исторический трактат, а не попытку дать точное определение: в нашем кратком обзоре насколько это было возможно мы коснулись различных теорий, точка зрения, в силу которой Время является Единицей Измерения Всеобщего Движения, опровергнута всем ходом нашей дискуссии, и, в особенности, размышлениями об Измерении Движения вообще, ибо все аргументы (за исключением, конечно, прерывности) применимы как к Движению вообще, так и к конкретному Движению.
Итак, мы достигли той стадии, на которой мы готовы сказать, чем же на самом деле является Время.
11. Здесь мы должны вернуться к нашему определению Вечности, как непоколебимой Жизни, безграничному цельному целому, не знающему никаких отклонений, покоящемуся в единстве и на единстве сосредоточенному. Времени еще не было: или, по крайней мере, его не существовало для Вечных Существ. Это мы должны были создать Время из концепции и природы прогрессивного источника, скрытого в Божественных Существах.

2009-03-09T06:22:00.001+03:00

Митрополит Сурожский Антоний

ЧЕЛОВЕК ПЕРЕД БОГОМ

ДИАЛОГ ОБ АТЕИЗМЕ И ПОСЛЕДНЕМ СУДЕ

Беседа в Ленинграде (1982); дополнена фрагментом беседы в Москве (1974)

"Вечность мук" или "уверенность надежды" во всеобщем спасении?

Владыко, что вы можете сказать о своем отношении к учению, которое говорит, что грешники будут прощены в конечном итоге и что ад несовместим с представлением о вечности? В частности, Бердяев настаивал на том, что учение об аде имеет скорее психологическое значение, чем богословское.
Это колоссальная тема! В двух словах я могу ответить так: уверенность в спасении всех не может быть уверенностью веры в том смысле, что в Священном Писании нет ясного, доказательного утверждения об этом, но это может быть уверенностью надежды, потому что, зная Бога - каким мы Его знаем, - мы имеем право на все надеяться. Это очень коротко, но достаточно точно выражает то, что я думаю.
Если немного это развить, я думаю, можно сказать несколько основных вещей. Во-первых, в языковом порядке. По-русски, когда мы говорим "вечное", мы имеем в виду разные вещи: мы говорим, что Бог "вечен", и мы говорим "свой век вековать". В одном случае мы говорим о Боге, указывая на то, что у Него нет ни начала, ни конца, что вечность Божия беспредельна, вневременна, надвременна; во втором случае выражение "век вековать" значит прожить ограниченное количество времени. И когда вы читаете Священное Писание и отцов Церкви, встает вопрос о том, что мы хотим сказать, когда употребляем слово "вечность", применяя его к Богу или к твари. В некотором смысле, нет соизмеримости между Божией вечностью и тварной вечностью: тварная вечность укладывается в пределы времени; Божия вечность никакого отношения к времени не имеет. Когда мы говорим, что Бог вечен, мы не говорим о каком-то длении; это одно из выражений, которое значит: Бог, какой Он есть.
Если обратиться к Священному Писанию, когда говорят о Суде, постоянно приводится тот или иной текст, как будто он единственный и самодовлеющий. Текст, который всегда приводится, - это притча о козлищах и об овцах (см. Мф. 25, 31-46). Если мы себе ставим вопрос об этой притче, мне кажется, что мы ошибаемся, если думаем, будто центр тяжести, смысл этой притчи - описать вечную судьбу одних или других. Центр тяжести притчи не в том, чтобы сказать, что одни пойдут в огонь вечный, а другие - в радость вечную, а чтобы указать, на каком основании этот суд происходит. Прочтите, и вы увидите, что тема поставлена драматически - как суд; но урок, который при этом извлекается (больных не посещал, голодных не кормил и т.д.), можно свести к такой фразе: если ты человечным не был, просто - человеком не был, не воображай, что ты божественным будешь.
Вот, в сущности, мне кажется, тема этой притчи, гораздо более чем описание овец и козлищ. Но даже если понять эту притчу как притчу о критериях суда - что мне кажется более верным, - а не просто о суде, то надо ее сопоставить с другими притчами, другими высказываниями Христа. Христос с тем же авторитетом нам говорит: совещавайся со своим соперником, пока ты на пути, как бы он тебя не предал судье, а судья - истязателю, и не посадил бы тебя в темницу; и не выйдешь ты из нее, пока не выплатишь последнюю полушку (см. Лк. 12,58-59). Это уже вовсе не говорит о том, что грех имеет своим результатом вечное мучение. Из этой дилеммы католики выходят тем, что козлища и овцы определяют ад и рай, а этот период тюремного заключения - чистилище. Но это - измышление; справедливо оно или нет, но это плод человеческого творчества, это не сказано. Если мы принимаем всерьез одно место, мы должны также принимать интегрально серьезно другое. Апостол Павел говорит, что когда все будет завершено, Христос предаст Свою власть в руки Отца, и тогда будет Бог все во всем (1 Кор. 15,28). Этим он говорит что-то очень определенное: все во всем не значит "нечто в некоторых" или "все в немногих". Опять-таки, Иоанн Златоуст выходит из положения, объясняя, что те, которые согрешили и будут козлищами, будут как бы призраками, в них не будет реальности, и поэтому Бог будет все во всех - в тех, которые имеют реальность... Если бы такое объяснение не принадлежало Иоанну Златоусту, я бы сказал: это передергивание, потому что текст ничего подобного не говорит; это способ объяснить в пределах предвзятого богословия текст, который иначе не объясним. Но было бы, вероятно, и добросовестнее, и более творчески сказать: не понимаю!.. Это было бы очень просто; и все бы это приняли, потому что никто не ожидает, что все до конца понятно. Есть и другие места, но достаточно и этих трех примеров.
Если же вы берете отцов Церкви - и богословских, и аскетических, - то вы видите, во-первых, что они выражали разные мнения, а, во-вторых, что те мнения, которые были приняты или осуждены, были приняты или осуждены без осуждения человека. Скажем, учение Григория Нисского о всеобщем спасении было осуждено, вернее, не было принято как учение Церкви: оно не было анафематствовано, но и не стало учением Церкви. Если вы вдумаетесь в него, оно говорит, в сущности, очень коротко и упрощенно следующее: Бог, будучи Любовью, не может осудить на вечное мучение Свою тварь; поэтому Он всех простит и все войдут в Царство Небесное. Но тут есть нравственный момент, или, если предпочитаете, безнравственный момент. Зло не может просто потому войти в Царство Божие, что Господь скажет: Я тебя прощаю... Человек, сотворивший зло, должен перемениться для того, чтобы войти в Царство Небесное. Если вы в Царство Небесное введете человека, которому чуждо все содержание этого Царства, он будет в аду; так же как если человека, который ненавидит музыку, посадить в концерт, он будет ерзать от страдания, и ваша доброта в том, что вы его туда пустили, ему ничем не поможет.
Есть целый ряд других соображений, которые уже относятся к размышлению на тему больше, чем к текстам и к недоумениям, которые рождает текст. Возьмите картину Страшного суда, которую дает апостол Павел (правда, не собирательно, а в различных местах своих посланий). Картина такова: будет суд, судить будет Христос,- но будет ли это похоже на нормальный, справедливый суд? В любой нормальной стране есть законодательная инстанция, которая вырабатывает законы по принципу какой-то справедливости, может быть, справедливости с определенной точки зрения, но все равно, на принципиальном основании; затем есть судья, который непричастен созиданию закона и не может закон менять, он должен его применять; есть обличитель, есть виновный, есть защита. А теперь поставим себе вопрос: похоже ли на этот трафарет наше представление о Божием суде? Законодатель - Бог, судья - Бог, защитник наш - Христос, искупитель наш - Христос, и если весь род человеческий поставить на суд, один из подсудимых - Сын Человеческий, Иисус из Назарета... Какая же это картина суда? Разумеется, Павел никогда и не думал представить суд в таком порядке, но если уж мы хотим говорить о правосудии в человеческой форме, то вот вам и правосудие: кто кого может судить в этом деле, кто кого будет засуживать? Кто создал закон?
И еще: сущность Царства Божия - любовь; сущность царства тьмы - нелюбовь, ненависть, мертвенность по отношению к любви. И вот, представьте себе Царство Божие, в которое вошли беленькие, а снаружи остались черненькие - скажем, овцы и козлища. Каково будет овцам-то в Царстве Божием? Когда вы думаете теоретически: "овцы и козлища", - вас это не особенно волнует, потому что вы никогда ни овцой, ни козлищем не были. Но если себе представить реально: вот, тебя пустили в Царство Божие, а твоего мужа, твою мать или сестру определили в царство тьмы - каково тебе будет в этом Царстве Божием?.. Выйти из положения, как Фома Аквинат выходит (говоря, что тогда мы поймем, что Бог справедлив, и все, что Он делает, - правильно), невозможно, недостаточно, потому что я, может быть, и скажу, что Бог во всем прав, а душа-то моя будет разрываться. А если она не будет разрываться, значит во мне любви-то не так уж много, раз я могу забыть самых родных, самых близких, тех, которые для меня были кровью и плотью моей жизни, просто потому, что сам в рай попал. Если себе представить это картинно (я, знаете, мыслю очень примитивно, вы это, наверное, замечали уже): в центре будет Бог, Который есть Любовь, Который создал всех по любви, Который в конце книги Ионы говорит: Вот, ты плачешь об этом деревце, которое в одну ночь выросло, Мне ли не горевать о целом городе Ниневии, который Я создал? (см. Иона 4, 10-11)- в центре будет Бог, Который есть совершенная Любовь, Который безутешно будет думать о тех, кто вне Царства Божия; потом, по мере того, как концентрическими кругами идут люди с меньшей и меньшей любовью, им будет спокойнее и спокойнее. Единственные, пожалуй, которые будут совсем спокойны, - это те, кто на краю, смотрят через плечо и думают: Слава Богу, я не там! (Знаете, как человек, который вскочил в автобус в последнюю минуту и думает: упаду или не упаду? - и радуется, что он в автобусе и не упал на улицу). Это единственные, кого я могу представить, кому "хорошо". Простите, это, конечно, плохое богословие, но это мое восприятие вещей.
Конечно, такого рода логических выкладок недостаточно, чтобы решить вопрос; но есть и другие вопросы. Нам говорится в книге Откровения о том, что суд придет, когда завершится полное число избранных, и употребляется по отношению к Израилю цифра сто сорок четыре тысячи (см. Откр. 7,4; 14,2). Но это символика: сто сорок четыре - это двенадцать раз двенадцать, двенадцать в себе содержит три и четыре... Это все комбинации цифр, которые представляют собой символику, - ясно, что это не полное число спасаемых. Далее, когда мы думаем об избранных, мы всегда представляем их привилегированными; избранник - это тот, кому досталось что-то очень хорошее в жизни. Но если мы думаем об избранничестве в Новом Завете, тут избранничество заключается в том, что в человечестве, из человечества Бог выбрал людей, которые согласны разделить Христову крестную участь; наше избранничество - крестное избранничество, а вовсе не избранничество на славу и покой. И тогда можно себе такой вопрос поставить (я его не разрешаю, я просто ставлю вопросы перед вами): не зависит ли спасение мира от того срока, когда земля принесет в дар Богу тех людей, которые вместе со Христом могут поднять тяжесть ее греха и ее спасти? Но - как? Опять-таки намек и вопросительный знак. Французский богослов Жан Даниелу говорит в одной из своих книг, что страдание - единственный встречный пункт между злом и невинностью в том смысле, что зло всегда врезается в человеческую плоть или в человеческую душу и тот, кто является невинной жертвой, в силу своего страдания, своей невинности получает власть прощать. Христос, умирая на кресте, говорил: Прости им, Отче, они не знают, что творят...
Если говорить на эту тему еще минутку-другую, думаю, надо обратить внимание вот на что. Отцы Церкви применяют к сатане отрывок из Исаии: Я поставлю престол мой над небесами (Ис. 14,13). Цель сатаны - создать независимое от Бога, самостоятельное вечное царство. Вечный ад в этом смысле - победа для сатаны: параллельно с Богом он осуществит то, чего хотел, он будет нераздельный царь вечного, со-вечного ада. Это непонятно.
Есть и другие моменты. Если вы возьмете таких людей, как Исаак Сирин, некоторые места из Ефрема, некоторые места из других отцов, вы увидите, что и они воспринимали вещи гораздо менее просто и примитивно, чем "козлища" и "овцы". Скажем, Исаак Сирин говорит: Единственный огонь ада - это Божественная любовь... Или - что значит "вечный огонь"? Неужели вопрос о длении, в том, сколько это длится? Мы все знаем выражение "сгореть со стыда": в одно мгновение можно действительно сгореть от стыда, и ничего не прибавится от того, что ты будешь гореть часами. Мгновение, когда вдруг тебя сцапали и стыд тебя покрыл, имеет какую-то окончательность, вневременную окончательность, которая может быть названа как вечным огнем, так и мгновением.
А теперь думайте сами на эту тему и - надейтесь; и если бы мы надеялись больше, то, когда нам перепадает страдание, скорбь, унижение и т.д., мы могли бы отзываться так, как древние христиане делали: Слава Богу! я получил над этим человеком, над этим людьми власть прощения... Как опять-таки другой страдалец писал перед своей смертью: Только мученик в день Страшного суда сможет стать перед престолом Божиим и сказать: Господи, Твоим именем и по Твоему примеру я им простил; Ты не можешь их осудить!.. Это власть, которая нам дана вязать и решить. И всем дана! Подумайте просто об этом. Это не вероучение, это надежда христианская, или во всяком случае надежда некоторых из нас.

Убить Вечность - убить себя.

2009-03-09T06:15:00.001+03:00

Meister Schwarzsichtig, 2003 г.
Мысль о Вечности, как и всякая другая мысль, приходит в один миг. Только что ничего не было - и вот ты уже думаешь о Вечности. Желаешь её. Если вдуматься, это просто поразительно, что Вечность, которая так Велика, так Бесконечна, что по отношению к ней просто неприменимы какие бы то ни было величины и описательные характеристики, укладывается лишь в одно мгновение - подобное вспышке молнии. Так Вечность ли это, коли она укладывается в один миг? Существует ли она, если к нам, людям, приходит в такой же временной отрезок, в такой же самый миг, что приходят и другие мысли - не всегда, прямо скажем, такие же возвышенные, что и Вечность?
Как вообще человек может своим ограниченным разумом осознавать подобные неограниченные понятия? Бесконечность и Вечность - представить их человеческому разуму невозможно. Ведь, если подойти к этому вопросу с противоположной стороны, то мы увидим, что то, что разум может охватить, уже не может быть бесконечным или вечным. А в соответствии с одним из философских принципов то, что известно, является конечным и относительным. Так насколько вообще легитимны все человеческие рассуждения и размышления о Вечности?
Существуют, конечно, такие понятия, как воображение и фантазия, где на человеческий взгляд Вечность должна чувствовать себя довольно вольготно. Но из-за своей неотъемлемой характеристики - зыбкости - они всё-таки не самые лучшие друзья для Вечности, потому как неминуемо награждают её этой своей зыбкостью, т. е. ставят под сомнение факт её существования. Поэтому хотелось бы общаться с Вечностью всё-таки разумом, рассуждая и размышляя о ней при свидетельстве и поддержке госпожи Логики.
Между тем последняя подсказывает, что мысль, идея о Вечности - есть не что иное, как соприкосновение с ней самой. Пускай даже на миг. Пускай даже, если под идеей не подразумевать идею Платона. Согласно философам мысль - это часть относительного мира, потому на какой-то миг и Вечность становится элементом нашего мира. Значит, во-первых - Вечность всё-таки существует, во-вторых - Вечность рядом, и, в-третьих - Вечность достижима. Логика отнюдь не железная, но всё-таки и не абстрактная. Самое главное, равно как и парадоксальное в мысли о Вечности - это то, что даже будучи сведённой к мгновению, Вечность всё равно остаётся самой собой. В конце концов, разве не желая Вечности, восклицаем мы "остановись, мгновение"?
Быть может, рассуждаем мы дальше, сведение Вечности к мгновению есть процесс, аналогичный сведению Макрокосма к Микрокосму? Если мистики пытались познать Макрокосм, изучая себя, Микрокосм, то, может, есть какой-то смысл в попытке познать Вечность, изучая мгновение? В смене телескопа на микроскоп? Посмотрим, куда нас приведёт этот путь.
За процессом сведения Вечности к мгновению ( 0) наблюдает Сатурн. Ибо и Вечность, и мгновение - это время. А у времени, как и вообще у любого понятия, предмета, создания, существа и т. д. есть хозяин. Но Вечность для Сатурна-Хроноса - что лев для дрессировщика: он вроде и управляет зверем, однако всегда должен находиться настороже. Как зверь набросится на своего хозяина, если поймёт, что тот боится его, так и Вечность пожрёт Хроноса, если увидит страх к себе. Пожрёт в один миг - Вечность всё-таки сведётся к мгновению, но Сатурн этого уже не увидит. Да и мы тоже. Поэтому на сцену и выходит одно из самых страшных воплощений Сатурна: Сатурн-Сектор. То есть Сатурн-Убийца, Сатурн-Рассекатель. Своей косой методично разрезает он Вечность на века, годы, месяцы, дни, часы, минуты и, наконец, на мгновения. То же самое делают и песчинки в его часах: пересыпаясь друг за другом из одной чаши в другую, они уничтожают видимость своей бесчисленности: единица убивает Бесконечность, мгновение - Вечность.
В нашем случае мы можем назвать и более точный временной отрезок вместо абстрактного "мгновения": 0,15 секунды - именно такое время необходимо человеку для реакции на независимые дискретные раздражители, к коим можно отнести появление мысли, озарение мыслью и т. д. А если уж совсем углубляться в современные научные познания о времени, то стоит привлечь понятие из квантовой физики - эви (элементарный временной интервал), приблизительно равный 5,4 x 10-44 секунды. Это минимальный временной интервал, который требуется для протекания любого физического события. Причём, некоторые теории утверждают, что именно на этом уровне время квантуется, т. е. носит дискретный характер. Эви - это окончательная победа Сатурна над Вечностью. И наука послужила ему в этом верным союзником. Или всего лишь орудием, инструментом?
Но нас больше интересует не то, на что именно можно рассечь Вечность, и не то, что один временной интервал меньше другого - это всё уже следствия и детали, - а то, что Вечность рассекается, время становится дискретным. На подобное рационалистское утверждение, между прочим, мистический склад ума замечает, что такое строение времени должно приводить к постоянно возобновляемому акту Творения - без него наш мир исчезал бы в промежутках между этими временными интервалами. Но это так, к слову - включаться в спор мы не собираемся.
Дискретность - это периодичность. Периодичность - это монотонность. Это повторение одного и того же. А ничто так не действует на нервы, как повторение одного и того же - будь то кашель домашних или сотворение мира. Изо дня в день через равные промежутки времени - одно и то же, одно и то же, одно и то же. В Древнем Китае практиковалась такая пытка - капать воду на затылок. Капали двумя способами: один из них полагал, что капли падали непрерывно - одна за другой: день, ночь, сутки, неделю... Капли просто выдалбливали разум. Второй заключался в том, что капля падала на затылок раз в час - ничего страшного, на первый взгляд, но через несколько дней человек сходил с ума от одного только ожидания этой капли. Короче говоря, длительность периода не важна - результат всё равно один и тот же. Капля в секунду или в час - это уже на вкус. Главное - периодичность, монотонность, дискретность. Верный способ свести с ума.
И если время действительно дискретно, как на том настаивают некоторые учёные, то это значит, что наш мир действительно безумен. Безумен в отвратительном смысле слова - ни о какой креативности подобного безумия не может быть и речи. Даже если он, как это ни забавно, создаётся каждый момент.
Итак, мы можем констатировать, что пошли неверным путём. Рассечение Вечности приводит не к знанию, Гнозису, а к безумию, сумасшествию. Ошибка была заложена уже в самом предположении - если мгновение в отличие от Вечности конечно и ограничено, то Микрокосм так же бесконечен и необъятен, как и Макрокосм. То, что не все из людей отвечают этой характеристике Микрокосма - являются в большинстве своём ограниченными - вовсе не вина Микрокосма как термина и тем более как идеи. Это вина самих людей.
Вырезанный отрезок времени Вечностью стать не может. А человек стать богоподобным может. Это не так уж и просто, это архисложно - но всё-таки возможно. Рассекая вечность на казалось бы нужные ему отрезки времени, человек тем самым ограничивает себя, создаёт рамки и оковы для бесконечности своего Микрокосма. Убивая Вечность - мы убиваем самих себя. Вечность надо любить.
Впрочем, может, всё-таки стоит мгновению - секунде или эви - тоже дать шанс. В том смысле, что операцию нужно совершать обратную предложенной выше - т. е. расширять мгновение до Вечности. Почему бы и нет, ведь именно оно, мгновение, даёт нам Вечность мыслью о ней.

Вечность в арабо-мусульманской философии

2009-03-09T06:08:00.001+03:00

ВЕЧНОСТЬ в арабо-мусульманской философии. Для выражения категории вечности служил ряд терминов. Понятие «безначальность» (’азал) выражает отсутствие начала во времени, ничего не сообщая о конечности или бесконечности во времени. Ему соответствует понятие «нескончаемость» (’абад), выражающее отсутствие конца во времени для того, что могло иметь или не иметь начало во времени. От этих двух терминов образуются соответствующие абстрактные понятия ’азалиййа и ’абадиййа. Термин «кÖидам» понимается, как правило, в соотношении с «хÖудуôсÔ» (возникновение) и лучше всего переводится как «ветхость». Он образует сравнительную степень прилагательного «акÖдам» (более ветхий). Соответствующее «кÖадиôм» (ветхий) выражает свойство предшествовать всякому возникшему (хÖаôдисÔ) во времени. Эти три термина употребляются уже в каламе и характерны в большей или меньшей степени для всех течений средневековой арабо-мусульманской философии. В арабоязычном перипатетизме вводится термин «сармад» (вечность), который определяется как «соотношение того, что вне времени, с тем, что вне времени, как находящегося вне времени» (вневременное Первоначало в соотношении с актом творения). Соответствующее качество именуется «тасармуд» (вечностность). В отличие от этого, термин «дахр» (век) обозначает «соотношение со временем того, что со временем, но не во времени (эманация), как находящегося со временем» (Ибн Сиôнаô). Т.о., сармад и дахр различаются соотносительно, хотя соответствующие объекты совечны. Близко связанный с этими понятиями термин «даваôм» (постоянность) выражает идею «непрестанности» (истимраôр) и используется, в частности, для характеристики движения небесных сфер. В поздних эклектических учениях практически все термины употребляются как синонимичные.
Основными проблемами, связанными с пониманием вечности, были вопрос о ее соотношении с «возникновением» и «возникающим» и вопрос о соотношении вечности и времени. Мутакаллимы строго противопоставляют вечное (кÖадиôм) возникающему, поскольку вечное обладает «пребыванием» (бакÖаô’), которое противоположно возникновению. Для них вечным является только Бог, первоначало мироздания, тогда как каждая часть мира и весь мир в целом возникшие. Как возникшее, мироздание не обладает пребыванием и потому не может быть нескончаемым (’абадийй), а значит, имеет конец во времени. Другой аспект соотношения вечности и возникновения выражен в проблеме «безначальности» божественных атрибутов. Те атрибуты, которые предполагают соотнесенность с миром и, чтобы быть истинными, должны обладать соответствующим «смыслом» (см. Смысл), не могут считаться безначальными, поскольку их «смысл», под которым понимаются вещи мира, имеет начало во времени. Поэтому многие мутакаллимы, строго проводившие эту точку зрения, считали подобные атрибуты (например, «творящий») не безначальными. Очевидно, что такая постановка проблемы предполагает понимание вечности не как принципиально вне- и надвременной и сворачивающей в себе время, а как «параллельной» реально текущему времени, как его абсолютную развернутость.
Согласно арабоязычным перипатетикам, вечными являются не только первоначало мироздания и Разумы и соответствующие им небесные сферы, но также и материя мира. Бесконечная череда возникновений порождает в ограниченной материи бесконечное число существ, каждое из которых является конечным. Обретение «пребывания» возможно только благодаря освобождению от материи и уподоблению вечным началам мироздания. Схожую позицию занимает ас-Сухравардиô. Что касается соотношения первоначала с непосредственно происходящим от него сущим, то Ибн Сиôнаô описывает его как «творение» (ибдаô‘), которое означает получение существования без посредства орудия или времени. Ас-Сухравардиô, использующий в этой связи понятие эманации, считает ее столь же вечной, как ее источник. У ал-Кирмаôниô вечность в полном смысле не приписывается ни Богу, поскольку он лишен всех атрибутов, ни Первому Разуму, который сотворен Богом. Несмотря на сходство в трактовке «творения» между Ибн Сиôной и ал-Кирмаôниô, последний приписывает Первому Разуму «вечность-без-конца», но не «вечность-без-начала».
В суфизме вечность и время понимаются как взаимно обусловленные: вечность возможна только потому, что ежемгновенно воплощается как атомарное время, а время может быть мыслимо только как череда мгновенных воплощений. Это понимание соотношения вечности и времени выражено в концепции «нового творения». Оно отражено также в понимании совершенства, которое состоит не в освобождении от временноñго и приобщении исключительно к вечному, как то трактует арабоязычный перипатетизм, исмаилизм и ишракизм, а в соединении двух сторон, «возникшего» и «вечного». В этом, согласно Ибн ‘Арабиô, состоит совершенство, в частности, бытия и знания. Поэтому «Макрочеловек» (ал-’инсаôн ал-кабиôр) описывается как соединение «возникновения» и «вечности», в котором две стороны гармонизированы и отражают целокупность мироздания.
А. Смирнов

Размышления

2009-03-09T05:48:00.003+03:00

Бердяев Н.А. Я и мир объектов.

1. Парадокс времени. Его двойной смысл. Прошлого не было. Преображение времени. Время и забота. Время и творчество
Проблема времени есть основная проблема человеческого существования. И не случайно два наиболее значительных философа современной Европы - Бергсон и Гейдеггер - проблему времени поставили в центре своей философии . Для философии существования проблема времени ставится совершенно иначе, чем для философии математической и натуралистической. Для нее проблема времени есть проблема человеческой судьбы. Вырабатываемые математической философией понятия бесконечности, потенциальной и актуальной, понятия инфинитного, индефинитного, трансфинитного и т. д. имеют лишь косвенное значение для философии человеческого существования . Судьба человеческого существования осуществляется во времени и стоит под знаком времени. Ошибочно наивно-реалистическое понимание времени как формы, в которую вставлено человеческое существование и которой определяются изменения. В действительности не изменение есть продукт времени, а время есть продукт изменения. Время есть потому, что есть активность, творчество, переход от небытия к бытию, но эта активность и творчество разорванные, не целостные, не в вечности. Время есть результат изменения происходящего в реальностях, в существах, в существованиях. Неверно, что изменение в реальностях обусловлено временем. Поэтому время преодолимо. Время падшее, время нашего мира есть результат падения, происшедшего внутри существования. Падшее время есть продукт объективации, когда все для всего стало объектом, внеположным, т. е. все стало разорванным, разобщенным и скованным, связанным. Нельзя сказать, что все вещи во времени. Это наивный взгляд. Время есть лишь состояние вещей. Иное состояние вещей приведет к угасанию времени. Двойственность времени, его двойственный смысл для человеческого существования связан с тем, что время есть результат творчества нового, небывшего и вместе с тем оно есть продукт разрыва, утери целостности, забота и страх. Бергсон раскрывает по преимуществу положительный смысл времени, как duree , Гейдеггер же, по преимуществу отрицательный смысл его, как заботы. Одинаково можно было бы сказать, что время субъективно и объективно. Это значит, что время есть продукт объективации, происходящей с субъектом. Время не объективно в наивно-реалистическом смысле слова, потому что объективность есть продукт объективации. Объективация принимается за реальность, данную извне. То же и с временем. Гейдеггер видит онтологическую основу Dasein, т. е. существования выброшенного в мир, по моей терминологии, объективации, во временности. Для него забота овременяет бытие. Время есть смысл заботы. Но это есть лишь один из аспектов овременения. Овременяет не только забота и страх, овременяет также изменение, происходящее от активности и творчества нового, небывшего. Небывшее становится бывающим во времени. Философия Гейдеггера есть в сущности философия Dasein, а не философия Existenz, философия заботы, а не философия творчества, и потому для него раскрывается лишь один аспект времени. Отношение к будущему, т. е. изменению времени, определяется не только как забота, но также как творчество, не только как страх, но также как надежда. В этом двойной смысл времени. Страх связан с временем, но с временем связано также творчество. Двойственность времени, которую недостаточно видят Бергсон и Гейдеггер, выражается в том, что одинаково непереносимы и неизменность человеческой природы, отрицание вечно нового, творческого изменения, и ее постоянная изменяемость, отрицание вечного в человеческой природе. С этим связана самая структура личности, как сочетание неизменного и изменяемого. Время есть изменение в двух разных направлениях - в направлении повышения жизни и смерти. Время в той его части, которая именуется "будущим", есть страх и надежда, ужас и радость, забота и освобождение. Время есть парадокс, и понять его возможно только в его двойственности. Время не реально, призрачно, время есть суета, отпадение от вечности. Так думает индусская философия, Парменид, платонизм, Экхарт. Время имеет онтологическое значение, через него раскрывается Смысл. Так думает христианство, и этим обосновывает динамизм истории. Так думает и динамический эволюционизм . Одни думают, что изменение призрачно и суетно, что онтологически-реально лишь неизменное и бездвижное. Другие думают, что изменение реально, что через творчество и активность осуществляется новизна и прибыль, нарастает смысл бытия. Подлинная философия человеческого существования может держаться лишь второй точки зрения. Бл. Августин в своей Исповеди высказал замечательные мысли о времени . Он отлично понял парадоксальность времени и его кажущуюся призрачность. Время распадается на прошлое, настоящее и будущее. Но прошлого уже нет, будущего еще нет, а настоящее распадается на прошлое и будущее и неуловимо. Бл. Августин пришел к тому, что есть три времени - настоящее вещей прошлых, настоящее вещей настоящих и настоящее вещей будущих. Время есть как бы распавшаяся вечность, и в этой распавшейся вечности неуловима ни одна из распавшихся частей, ни прошлое, ни настоящее, ни будущее. Человеческая судьба осуществляется в этой распавшейся вечности, в этой страшной реальности времени и вместе с тем призрачности прошлого, настоящего и будущего. Потому так превратна человеческая судьба. Бергсон отличает время от duree. В duree для него раскрывается подлинное существование. Он отлично понимает двойственность мира. По моей терминологии мир объективированный, который и есть падение существования в "мир", для Бергсона есть мир пространственный. Но в действительности это также и мир овремененный, как думает Гейдеггер. Распавшаяся вечность превращается в объективированное время, в котором прошлое, настоящее и будущее разорваны. И необходимо вникнуть, что значит отношение к прошлому, настоящему и будущему для судьбы моего "я" в этой распавшейся вечности, превратившейся в объективированное время, что значит это изменение существования, которое то падает, то поднимается. Первый вопрос, перед которым мы стоим: реально ли прошлое, было ли прошлое и что значит прошлое для нашего существования?
Прошлого уже нет. Все, что в нем реально и бытийственно, входит в настоящее. Прошлое и будущее, как существующее, входит в состав настоящего. Вся прошлая история нашей жизни, вся прошлая история человечества входит в наше настоящее и лишь в этом качестве существует. В этом основной парадокс времени: моя судьба осуществляется во времени, разбитом на прошлое и будущее, время есть реализация судьбы, и вместе с тем прошлое и будущее, без которых нет реализации моей судьбы, существуют лишь в моем настоящем. Есть два прошлых: прошлое, которое было и которое исчезло, и прошлое, которое и сейчас для нас есть как составная часть нашего настоящего. Второе прошлое, существующее в памяти настоящего, есть уже совсем другое прошлое, прошлое преображенное и просветленное, относительно его мы совершили творческий акт, и лишь после этого творческого акта оно вошло в состав нашего настоящего. Воспоминание не есть сохранение или восстановление нашего прошлого, но всегда новое, всегда преображенное прошлое. Воспоминание имеет творческий характер. Парадокс времени в том, что, в сущности, прошлого в прошлом никогда не было, в прошлом существовало лишь настоящее, иное настоящее, прошлое же существует лишь в настоящем. Прошлое и настоящее имеют совершенно разное существование. Настоящее в прошлом по-иному существовало, чем существует прошлое в настоящем. К прошлому, к умершему и к умершим возможно двоякое отношение - или отношение консервативное, охраняющее прошлое и возвращающееся к нему, верное традиции, или активное и преображающее отношение к прошлому, вводящее прошлое в будущее и вечность, воскрешающее умершее и умерших. Только второе творческое отношение походит на то настоящее, которое было в прошлом, первое же консервативное отношение походит на нынешнее настоящее, живущее в прошлом. Проблема отношения настоящего и прошлого имеет двоякое выражение. Как сделать бывшее, греховное, злое, мучительное бывшее не бывшим и как сделать дорогое нам, прекрасное, доброе бывшее, что умерло и перестало существовать, продолжающим существовать. Тут отношение к прошлому сплетено с отношением к будущему. Мы хотим увековечить дорогое нам и прекрасное настоящее, мы страшимся, когда оно от нас уходит, печалимся его умиранию. Мы, наоборот, хотим исчезновения мучительного для нас и уродливого настоящего. Родное, дорогое нам, ценное настоящее должно было бы быть вечным, для него не должно было бы наступать то будущее, которое делало бы его прошлым. Будущее и делает настоящее прошлым, в этом смертоносная связь прошлого и будущего. Время есть болезнь, болезнь к смерти. И есть смертельная печаль в этой болезни, болезни времени. Течение времени безнадежно печально. Печален взгляд человека на уходящее время. Не случайно такой значительный и оригинальный Писатель, как Пруст, сделал основной темой своего творчества уловление уходящего времени, восстановление прошлого в творческом художественном воспоминании. Он думал в конце своего творческого пути, что он вновь нашел и восстановил утраченное время и во втором томе своего "Le temps retrouve".
В чем болезнь и смертельная печаль времени? В невозможности пережить полноту и радость настоящего как достижения вечности, в невозможности в этом моменте настоящего, самом даже полноценном и радостном, освободиться от отравы прошлого и будущего, от печали о прошлом и от страха будущего. Радость мгновения не переживается, как полнота вечности, в ней есть отравленность стремительно мчащимся временем. Мгновение, как часть уходящего времени, несет в себе всю разорванность, всю мучительность времени, вечное разделение на прошлое и будущее. И лишь мгновение, как приобщение к вечности, имеет иное качество. Есть глубокая меланхолия в мысли о том, что все непрочно, все преходяще. Мысль о прошлом и мысль о будущем меланхоличны. Нельзя думать о будущем без меланхолии и даже без ужаса. Эта меланхолия и этот ужас проходят не в рефлексии о будущем, а исключительно в творческой активности настоящего, когда будущее открывается не как фатум и не как детерминация. Мы осуществляем свою судьбу, реализуем полноту личности во времени и мы ненавидим время, как разрыв и смерть. Карус говорит о прометеевском предвидящем начале и эпиметеевском вспоминающем начале. Но прометеевское начало есть не только предвидящее, это прежде всего героическое, творчески активное начало, и в нем побеждается меланхолия и ужас будущего, как необходимости и обреченности. Память есть глубочайшее онтологическое начало в человеке, которым связывается и держится единство личности. Но в падшем мире человек не мог бы существовать, если бы не было забвения, потери памяти в отношении к многому. Память обо всем, о прошлом и будущем разрушила бы человека, он не выдержал бы этой памяти. И забвение приходит, как освобождение и облегчение. Человек постоянно хочет забыться, забыть о прошлом и будущем. Это ему плохо удается, удаются лишь короткие мгновения, но самая потребность в забвении свидетельствует о смертельной болезни времени. Есть люди прошлого, люди будущего, люди вечного. Большинство людей живет в тех или иных разорванных частях времени, и лишь немногие прорываются к вечности, т. е. преодолевают болезнь времени. Пророки обращены к будущему, но они прозревают его только потому, что они в духе преодолевают время, судят о времени из вечности. В духе меняется измерение времени, время угасает и наступает вечность. Очень распространено заблуждение, в силу которого прошлое принимается за вечное. В действительности в прошлом было вечное, была частичная приобщенность к вечности, и это вечное входит в настоящее и в будущее. Но в прошлом, в настоящем прошлом было много тленного, преходящего, дурного, гораздо больше, чем вечного. Оно может исчезнуть в преображенном воспоминании. Но консервативное сознание, идеализирующее в своем настоящем прошлое, принимает его за вечное. Также ошибочно сознание, которое думает, что в прошлом не было приобщения к вечности и что вечное раскроется лишь в будущем.
Прошлое и будущее, разорванные части больного времени, не имеют преимущества в отношении к вечности. Священное находится внутри мгновения, приобщенного к вечности, а не в объективированных социальных образованиях прошлого и будущего. Будущее имеет то преимущество, что в отношении к нему раскрывается свобода, что оно может активно твориться. Это есть преодоление детерминизма, связанного с прошлым, в отношении к будущему. Но необходимо раскрыть свободу и в отношении к прошлому, т. е. возможность обращения времени . В религиозном сознании это есть проблема Воскресения.- Это есть проблема "философии общего дела" Н. Федорова. Это есть победа над смертоносностью времени. "Le temps retrouve" может быть лишь победой над болезнью времени, не движением к прошлому или будущему. Выздоровевшее время есть вечность. И вся творческая активность, творящая новое, должна быть направлена не на будущее, которое предполагает заботу и страх и не преодолевает окончательно детерминизма, а к вечности. Это есть движение, обратное ускорению времени. Оно отличается и от ускорения времени, связанного с техникой, и от печали и меланхолии, связанной с пассивно-эмоциональным переживанием смертоносного времени. Это есть победа духа.
Онтологически нет прошлого, как нет и будущего, а есть лишь вечно творимое настоящее. Наше отношение к времени целиком меняется в зависимости от творчества. Если забота, по Гейдеггеру, овременяет бытие, то творчество может освобождать его от власти времени. Продукты творчества протягиваются вниз и оказьвваются отнесенными к какому-нибудь отрезку времени - прошлому, настоящему или будущему. Но самый творческий взлет выходит из времени и развременяет существование. Самое время и все происходящее во времени есть лишь проекция пережитого в мгновении, времени не принадлежащем. Будущее есть проекция вовне или пережитой заботы, как результата падшести мира, или творческого акта, протянутого в своих результатах к падшему миру. Проекция во времени, овременение, как и проекция в пространстве, опространствование существования есть объективация. Объективированный мир - временной и пространственный. И время во внутренней судьбе человеческого существования иное значит, чем в мире объективированном. Что человеческая судьба представляется зависящей от времени, это принадлежит вторичному плану. Первично, что время зависит от человеческой судьбы, от изменения и переживания событий в этой судьбе. Теологическое учение о сотворении мира во времени принадлежит уже объективации, оно не открывает первичной истины. Это наивно-реалистический взгляд. Не грехопадение произошло во времени, а время явилось результатом грехопадения. Миротворение есть антиномия для мысли. Мир не мог начаться во времени и мир не мог быть вечным. Антиномия эта, как все антиномии, порождается объективацией. Мы мыслим творение мира в объекте, в объективированном мире, в объективированном времени. Но когда мир вбирается во внутреннее существование, в дух, все представляется иначе. Тогда Миротворение не представляется более подчиненным категории времени. Миротворение - вечно. Время есть падшесть в судьбе мира. Но неверно было бы сказать, что только падшесть. Время есть также продукт движения, активности, творчества, но ущербленных и притянутых вниз. Время принадлежит внутреннему плану существования, и когда оно мыслится объективированным, то есть лишь проекция вовне происходящего внутри. Величайшая трагедия человеческого существования порождается тем, что акт, совершенный в мгновении настоящего, связывает на будущее, на всю жизнь, может быть, на вечность. Это и есть ужас объективации совершенного акта, который сам по себе такой объективации не имеет в виду. С этим связана проблема обетов, обетов верности, обетов монашеских, обетов брачных, обетов в орденах и др. Это и есть проблема судьбы, проецированной в будущее. К этому мы еще вернемся. Переживание божественной полноты мгновения есть величайшая мечта человека и величайшее его достижение. Вся мудрость Гете, вся значительность его жизненной судьбы связана с этим его даром переживать полноту мгновения, с этой его способностью видеть божественное целое в самой малой части космической жизни. Так преодолевал он по-своему болезнь времени. Время для моего существования первичнее пространства, и пространство в моем существовании предполагает время. Поэтому научная теория о том, что время есть четвертое измерение пространства, не имеет метафизического значения. Ее значение остается лишь для мира объективации. Можно, конечно, сказать, что события предполагают четвертое измерение пространства, они не могут происходить в трех измерениях. Но для философии существования время, прежде всего, а затем и пространство есть порождение событий, актов в глубине бытия, до всякой объективации. Первичный акт не предполагает ни времени, ни пространства, он порождает время и пространство. Совершенно так же первичный акт в человеческом существовании не предполагает детерминации причинной обусловленности. Всякая детерминация и всякое причинное отношение есть продукт объективации, они существуют лишь в мире объектов. В творящем субъекте нет детерминации и причинности. Об этом еще впереди. Мы увидим, что последняя проблема, связанная с временем, есть проблема смерти. Смерть несет с собой время, и смерть происходит во времени. Страх будущего есть прежде всего страх смерти. Смерть есть событие внутри самой жизни, и смерть есть конец жизни. Но смерть есть предельный результат объективации. Смерть есть событие во времени, в объекте, а не в субъекте и не в его внутреннем существовании, где она есть лишь момент внутренней судьбы в вечности. Прошлое со всеми умершими поколениями представляется нам не существующим, только когда оно воспринимается как объект и когда мы сами представляемся принадлежащими к объектам. Память есть знак, поданный из внутреннего существования, о том, что ни одно существо и ни одно существование не принадлежит лишь к миру объектов, но принадлежит к иному порядку. Предание есть борьба с властью времени, есть приобщение к тайне истории. Но возвращение прошлого и увековечение прошлого потому только, что оно было, менее всего означает победу над смертью, царящей в объективированном мире. Это означает власть времени. И самое страшное видение непобежденного царства времени, овремененного бытия есть видение вечного возвращения у Ницше.
2. Время и познание. Припоминание. Время, движение и изменение. Ускорение времени и техника
Познание связано со временем. Оно есть выход из данного времени. Платон учил о познании как припоминании. Это значит, что познание есть победа над властью времени. Связь познания и времени видна на примере истории, которая есть наука о том, чего нет, что не принадлежит действительности, чего нельзя уже нигде встретить. История не только человека, но и всего мера есть наука о том, что было, но чего уже нет. Реальность предмета исторической науки определяется тем, что прошлое, которого нет, когда-то было. Возможность исторического познания определяется тем, что в настоящем остались следы прошлого, что что-то от прошлого есть составная часть настоящего. Но эти памятники прошлого, присутствующие в настоящем, совсем не есть то, что было. Тут нужно повторить то, что было сказано: прошлого в прошлом никогда не было. Реально-онтологическое отношение к прошлому связано с памятью и припоминанием. Память есть онтологическое сопротивление власти времени. Только память и знает внутреннюю тайну прошлого, она есть действие вечности во времени. Сознание "я" связано с памятью", и через память, через ее метафизическую глубину раскрывается, что вся история прошлого происходит со мной, в моем глубинном слое. К истории, как ко всему, возможно двоякое отношение. История есть объективация, и историческая наука исследует прошлое, как объект. История оказывается так же отнесенной к объективному миру, как и природа. Но история принадлежит также миру внутреннего существования, она есть событие духа. И история, как внутреннее существование, познается через онтологическую память, через приобщение к прошлому в активном припоминании. Для этого прошлое я должен познавать, как мое собственное прошлое, как праисторию моего духа. Тогда прошлое становится составной частью моего настоящего, т. е. преодолевается разрыв времени. Познание есть припоминание, когда оно направлено на реальность, которая не дана в непосредственном чувственном опыте, т. е. не помещена в тот кусок разорванного времени, который мы называем настоящим. Но так как большая часть нашего познания не имеет своим источником непосредственный чувственный опыт, то оно связано с припоминанием, как активностью духа. И так как память есть первичный факт личности и с ней связано единство "я", то припоминающее сознание есть вбирание всего мира и всей истории во внутреннее существование моего "я". История мира, история прошлого памятна мне, если она со мной произошла. Познание не может быть результатом незнания и не могло из незнания родиться. Познание необъяснимо эволюционно. Познание предполагает существование изначального знания вне времени, изначальной древней науки, которая припоминается. Познание есть приобщение к Логосу. Но таков лишь один из аспектов познания - платонический. Есть другой аспект познания. Познание есть не только припоминание, познание есть творчество. И это опять связано с проблемой времени. Познание есть также изменение бытия, событие внутри бытия, его просветление. Познание прошлого есть парадокс, потому что прошлого нет, и это познание есть познание того, чего нет. Но будущего тоже нет. Познание, как изменение бытия, обращено к будущему, т. е. к тому, чего еще нет и чего, может быть, и совсем не будет. Будущего может и не быть. Если возможно познание несуществующего прошлого через внутреннее припоминание, то возможно познание несуществующего будущего через пророчество. Тайна всякого пророчества, взятого в более широком смысле, чем смысл собственно религиозный, есть тайна преодоления времени, прорыв к вечному настоящему. Но это настоящее не неподвижное, а движущееся, вечно творимое. Будущее также может быть объективировано, и тогда оно делается предметом предвидения, научного предвидения. Научное предвидение возможно лишь относительно объектов, оно целиком подчинено детерминации. Пророчество же есть проникновение в тайну существования. Пророчество есть проникновение в будущее, как приобщенное к моему существованию. Но это всегда есть выход из власти времени, приобщение к вечному, настоящему. Когда это настоящее мыслится как неподвижное, то это означает его объективацию. В действительности существование всегда есть движение, изменение, творчество нового, но не в разорванном времени.
Парменид определил все учения, для которых сущность бытия неподвижна, и движение, изменение призрачно. Это понимание перешло и в христианскую теологию в традиционное учение о Боге. В сущности, познание с этой точки зрения необъяснимо. Познание есть новизна в бытии, есть движение, изменение, творчество, оно свидетельствует о том, что бытие нельзя мыслить неподвижно, ибо познание есть событие в бытии, и познание есть изменение в нем. Победа над временем, как в познании, так и в других актах духа, совсем не есть переход к неподвижной, неизменной вневременности. Наш мир есть незаконченный мир, он продолжает твориться. Для познания внутреннего существования мира мир не эволюционирует, а творится. Эволюционное изменение мира есть уже что-то вторичное, это изменение всегда детерминировано. Эволюция принадлежит миру объективации. Внутреннее же существование знает творчество, а не эволюцию, знает свободу, а не детерминацию, акты духа, а не причинность природных процессов. Эволюция происходит во времени и находится во власти времени. Но первичные акты духа порождают самое время. Есть изменения не обусловленные временем, а обусловливающие время. Время с происходящей в нем детерминированной эволюцией есть лишь проекция, объективация творческих изменений, возникающих внутри существования. Время есть как бы выпадение из вечности, и вместе с тем время находится внутри вечности. Движение, изменение зачинается не во времени, а в вечности. В вечности творится мир, но это творчество мира не есть детерминация. Детерминация возникает лишь в мире объективированном, вторичном. Объективированный мир находится во власти времени, времени, распавшемся на прошлое, настоящее и будущее, находится во власти того, чего в сущности нет. И в этом мире самая вечность представляется как бесконечность времени. Отсутствие конца во времени кажется бесконечным временем.
Объективированный мир связан с математическим временем и с математической бесконечностью. Математическое время измеряется числом, с ним связаны часы, календарь. Это иное время, чем время внутренней судьбы человека. Но судьба человека выброшена в мир и объективирована. Поэтому она подчинена математически делимому времени, подчинена часам, календарю. Только в духе угасает время, измеряемое числом. Двойственность времени особенно ясна в отношении к мгновению. Мгновение имеет два совершенно разных смысла. Мгновение есть математически малая часть времени, оно математически делимо, оно вставлено в течение времени от настоящего к будущему. Это один из аспектов мгновения настоящего, при котором нельзя дойти до мгновения неделимого и подчиненного уже числу. Но есть другой аспект. Есть мгновение, которое не принадлежит уже подчиненному числу, делимому времени, которое не распадается на прошлое и будущее, которое принадлежит вневременному настоящему, которое неделимо и входит в вечность. Augenblick у Киркегардта есть такое мгновение. Эта проблема приобретает особую остроту и интерес в нашу техническую эпоху. Для технической эпохи характерна скорость. Происходит бешеное ускорение времени. Жизнь человека подчинена этому ускоряющемуся времени. Каждое мгновение не имеет ценности и полноты в себе, на нем нельзя задержаться, оно должно быть как можно скорее заменено следующим мгновением. Каждое мгновение есть лишь средство для следующего за ним мгновения. Каждое мгновение бесконечно делимо, и в этой бесконечной делимости нельзя ухватить ничего ценного в себе. Техническая эпоха целиком устремлена к будущему, но это будущее целиком детерминировано процессом, происходящим во времени. "Я" не имеет времени сознать себя свободным творцом будущего. Оно уносится бешеным потоком времени. Это есть как бы новый эон времени. Скорость, созданная механизацией и машинизацией, разрушительна для "я", для его единства и внутренней сосредоточенности. Механизация и машинизация есть крайняя форма объективации человеческого существования, выбрасывания его вовне, в чуждый и холодный мир. Этот мир создан человеком, но человек не находит себя в нем. "Я" разлагается и дробится в ускоряющемся времени, оно также разлагается и дробится, как и самое время, как и каждое мгновение времени. У него не остается неразложимого настоящего полноценного мгновения. Цельность и единство "я" связаны с цельностью и единством неразложимого настоящего, полноценного мгновения, которое не есть уже средство для последующего мгновения. Но это значит, что цельность, единство и углубленность "я" предполагает созерцание. Полноценное, неразложимое мгновение есть мгновение созерцания, несогласного быть средством для последующего мгновения, приобщение к вечности. "Я" предполагает активность, без активности и творчества нет "я", это принадлежит к конституирующим его признакам. Но "я" предполагает также созерцание, без созерцания нет сосредоточенности, углубленности, цельности "я", оно выбрасывается вовне в своей активности и объективируется, т. е. отпадает от собственного существования. Созерцание так же необходимо для претворения "я" в личность, как и творческая активность. Существование моего "я" есть движение и изменение, активность и создание нового, не бывшего. Но оно есть также созерцание, углубление, сосредоточенность, выход из времени, погружение в мгновение. Без этой созерцательности "я" потерялось бы в космической бесконечности. Мое существование, выброшенное в мир, вступает в бесконечный космос, в движение всех частей мира, всюду воздействует на него бесконечность (не вечность), нигде нет покоя и изоляции. Эта зависимость моего существования от бесконечной космической жизни в XIX веке считалась обоснованием детерминизма. Современная наука и философия смотрят иначе. Они скорее склонны видеть в этом постоянном воздействии космической бесконечности, в этом движении всех частей мира источник индетерминации. Современная наука склоняется к тому, что называют статистическим пониманием законов природы, к признанию роли случая. Судьба определяется случайностями, а не детерминируется законами природы. Но индетерминизм, к которому склоняется современная физика, готовый признать чуть ли не свободу воли атомов, нисколько не облегчает человеческой судьбы в мире. Этот индетерминизм может быть не менее роковым для человека, чем детерминизм. Закон относительности многое переворачивает в физической концепции мира и разрушает старый научный детерминизм. Но он еще более подтверждает печальность человеческого существования, выброшенного в объективированный мир. Болезнь времени, поразившая мир падший, подтверждается всеми современными научными, физико-математическими теориями о времени. Эта болезнь доводится до крайней напряженности технизацией и механизацией жизни. Понять же происходящее можно лишь изнутри философии человеческого существования.
3. Время и судьба. Время, свобода и детерминизм. Время и конец. Время и бесконечность
Время связано с судьбой и внутренне воспринимается как судьба. Время в конце концов становится проблемой эсхатологической. Христианское мировоззрение, в отличие от мировоззрения индусского и греческого, признает смысл времени. Смысл времени есть смысл истории, истории моей и истории мировой. Существование - в вечности, но, как верно говорит Ясперс, время есть смысл существования. И время понятно лишь через человеческую судьбу. Христианство необычайно интенсифицировало время, сузило его в одной точке, из которой результаты всякого акта распространяются на всю вечность. Этой необычайной интенсификации времени противоположно учение о перевоплощении душ, в котором время разжижается и за всякое время отвечает время, а не вечность. Интенсификация времени означает возможность выхода внутри мгновения времени к вечности, к событиям, имеющим вечный, а не только временный смысл. Но ответственность на все времена, на вечность за совершенное и происходящее в каком-либо отрезке времени, хотя бы этим отрезком была вся наша жизнь от рождения до смерти, есть, конечно, несправедливость. В каждом отрезке времени, изолированном в себе, человек не имеет ни полноты опыта, ни знания, ни достаточной широты кругозора, которая делала бы его сознательно ответственным не на время, а на вечность. Ответственность на веки веков за один момент времени существует лишь в том случае, если этот момент не есть отрезок времени, а есть приобщение к вечности, выход из времени. Вечное не может быть вмещено человеком ни в каком отрезке времени, ибо оно означает выход из времени в вечность. Но тогда проблема ставится совершенно иначе. Представить себе судьбу человека, его эсхатологию в перспективе времени, переходящем в вечность, когда зо один отрезок времени отвечают все времена, вечность, есть объективация человеческой судьбы, выбрасывание ее изнутри вовне, из глубины на поверхность. Это есть натурализация эсхатологии. Такая объективация и натурализация свойственна традиционным эсхатологическим учениям. Время нужно для вечности не в перспективе объективации, которая знает лишь бесконечное время и не знает вневременной вечности, а в перспективе углубления времени внутрь вечности. Это углубление и происходит в мгновении, которое не есть уже отрезок времени и не может быть заменено следующим мгновением, т. е. качественно своеобразно и неразложимо. Но результат такого переживания мгновения не может быть объективирован в будущее время, в бесконечное время. Возможно два отношения к времени: переживание настоящего без всякой мысли и рефлексии о будущем и вечном и переживание настоящего как вечного. Первое отношение ко времени предполагает забвение, ослабление памяти, с которой связано существо личности. Забыться в мгновении - так определяется иногда это отношение к времени. При этом мгновение, в котором забываются, может совсем не обладать особенной ценностью, оно может, например, означать, что человек напился пьян или опьянен какой-либо страстью, менее всего вводящей в вечность. Второе отношение ко времени означает преодоление болезни времени, и оно вводит в вечность. Это не есть мгновение, в котором человек забывается, - наоборот, это есть мгновение, в котором переживается особенная полнота, в котором не забвение изолирует часть целого жизни, а память освещает целое жизни, которое обладает полноценностью. Страх и ужас будущего преодолевается легкомыслием и глубокомыслием. Переживание греха и зла в каком-либо отрезке времени не есть переживание полноты и не относимо к полноте человеческой судьбы, оно всегда есть переживание частичное и оторванное, всегда изолирует часть от целого. Но именно ввиду этой частичности и изолированности нет тут окончательного решения человеческой судьбы. Мгновение, в котором создается зло, остается во власти времени, оно не вводит в вечность, хотя бы эта вечность называлась адом. Прошлое и будущее представляются нам фатальными лишь потому, что мы объективируем время, что прошлое и будущее представляются нам объектами, которым мы соподчинены. Но онтологически не существует такого объективированного прошлого и будущего, оно "субъективно" и есть лишь составная часть внутреннего существования. Традиционное учение о рае и аде целиком находится во власти объективации.
Прошлое представляется нам детерминированным, и только о прошлом и можно говорить, что оно детерминировано. Но детерминированность прошлого есть объективация, выбрасывание вовне того, что совершается внутри. Когда внутренние акты объективируются, они представляются нам детерминированным рядом, эволюцией и пр. О будущем же совсем нельзя сказать, что оно детерминировано. Будущее может переживаться или как свобода, или как судьба. Судьба не есть детерминизм, в судьбу включена и моя свобода. Я говорил уже, что современная наука, современная физика с теорией квант и прерывности приходит к индетерминизму и к отрицанию законов природы, как их понимали в XIX веке. В жизни огромную роль играет случай, который не может быть вставлен ни в какой детерминированный ряд. Случай гораздо более связан со свободой, чем законы природы. Случай переживает "я" или как свободу произвола, или как судьбу, фатум. Случайная встреча с каким-нибудь человеком, которая оставит влияние на всю жизнь, может переживаться как свобода, как фатум и как обнаружение высшего смысла, как знак из иного мира, но никогда не может переживаться как детерминизм. Так раскрывается связь времени со свободой. Этой связи не понимал детерминистический эволюционизм. Время есть потому, что есть изменение. Изменение же есть всегда акт, совершенный внутри бытия, который лишь в объективации представляется детерминированным рядом, эволюцией или инволюцией. Но есть ли изменение измена, измена вечности? Так иногда думают. Так думают особенно те, которые хотят сохранить веру в неизменный порядок природы и общества. Но такого неизменного порядка не существует, он есть лишь ступень объективации, которая может расплавиться и исчезнуть от совершенных творческих актов. Изменение не есть изменение вечности, т. е. по своему принципу не есть измена. Изменение относится не к вечному, а к прошлому времени, которое иллюзорно представляется вечным. Преображение мира, новое небо и новая земля, конечно, будут величайшим, радикальным, изменением. И это ожидание свидетельствует о том, что никакого вечного порядка во времени не существует. Отношение личности ко времени есть парадокс, который связан с тем, что личность есть изменение, вечное творчество, задача, и вместе с тем личность неизменна, она пребывает в своем единстве, в своем единственном образе во всех изменениях. Поэтому личность связана со временем, она реализует себя во времени, ей нужно время, чтобы себя реализовать, и вместе с тем она не выносит времени, время ранит личность, как ранит всякая объектность. Изменение в существовании личности предполагает трансцендирование. Опыт трансцендентного внутри существования есть трансцендирование, а не извне данная объективная трансцендентность. Объективная трансцендентность существует лишь во вторичном плане объективации, она не существует в плане первичном. Трансцендентное допустимо лишь как тайна, к которой я приобщаюсь в имманентном процессе жизни. Это приобщение есть трансцендирование. Для него лишь в объективации нужно время, внутри же существования трансцендирование погружено в вечность. Мы приближаемся к проблеме Апокалипсиса как проблеме времени.
Апокалипсис потому так трудно понять и потому так неудовлетворительны все попытки его истолкования, что он и есть откровение о парадоксе времени. Такова, впрочем, всякая эсхатология. Это есть столкновение времени и вечности, порождающее непреодолимые противоречия. Апокалипсис истолковывается в двух разных направлениях - в перспективах будущего, т. е. времени, и в перспективах вечности, т. е. вневременного и сверхвременного. Когда мы ставим проблему конца вещей, конца мира и конца человека, то спрашивается, наступит ли этот конец во времени, т. е. в будущем, или он означает рассмотрение всех вещей, судьбы мира и человека вне перспектив времени, т. е. вне будущего. Парадокс Апокалипсиса в отношении к времени может быть так выражен: наступит конец времени и времен, времени больше не будет, и этот конец наступит во времени, наступит в будущем. Поэтому все, что символически открывается в Апокалипсисе, - посюсторонне и потусторонне, в истории и за пределами истории, еще в нашем времени и в сверхвременном, в вечности. Невозможно выразить переход от времени к вечности, выразить конец времени. Конец времени отнесен к тому отрезку нашего разорванного времени, которое мы зовем будущим. В будущем будет конец времени. Но это невозможно мыслить непротиворечиво и последовательно. Конец времени есть также снятие всякого будущего, всякой перспективы будущего. То будущее, которое будет до наступления конца времени, есть еще объективированное привычное будущее нашего времени. Но ни в одной точке этого будущего нельзя мыслить срыва времени, перехода к сверхвременному, наступления конца времени. Конец времени будет уже не в будущем, не во времени, в ином плане. Перспектива будущего всегда есть объективация. Но невозможно мыслить конец времени как объективацию. Конец времени и есть конец объективации, переход к внутреннему существованию, к жизни духа. Для христианской эсхатологии создается непреодолимое затруднение, которое лишь затушевывается в догматической рационализации и объективации. Остается непонятной судьба человека после смерти до конца мира. Как согласовать конец и воскресение индивидуально-личное и конец и воскресение всего мира? Это есть все тот же основной парадокс времени, парадокс будущего, объективированного будущего. То, что мы называем вечной жизнью, совсем не есть будущая жизнь. Для Гейдеггера овременение бытия определяется заботой. Основа категории Dasein в конечности времени, в бытии к смерти. Забота есть бытие к смерти. Смерть есть бытие к концу. У Гейдеггера как будто нет другой перспективы для Existenz. Этим определяется глубокий пессимизм его философии. Он не знает вечности. Впрочем, вечности не знает и Бергсон, несмотря на оптимистический характер его философии, duree не есть вечность. Вечность противоположна и кошмару бесконечного времени, и кошмару конечного времени. Время, как мы уже говорили, есть отношение реальности к реальностям, и потому оно предполагает изменение реальностей и их отношений. Конец есть смерть. Смерть связана со временем и пространством. Но конец есть смерть именно потому, что время бесконечно. Если бы наступил конец времени, что противоположно конечности, то смерти больше бы не было. Есть две бесконечности - бесконечность как количество и сумма и бесконечность как качество. Целая бесконечность может мыслиться как количество и сумма и может мыслиться как качество. Количественная бесконечность несет с собою смерть, она утверждает время без конца. Качественная бесконечность несет с собой победу над смертью, она утверждает конец времени, излечение от болезни времени. Некоторые философы, например Ренувье, считают совершенство конечным, бесконечность же несовершенством. Это античный взгляд. Он верен, если иметь в виду количественную бесконечность, но не верен, если иметь в виду качественную бесконечность. Вечность, которая есть качественная бесконечность, есть разрешение парадокса времени и излечение болезни времени. Но вечность означает выход из объективации. В мире объективированном раскрывается лишь количественная бесконечность, лишь делимое и суммируемое, т. е. математически измеримое время. Внутри существования не объективируемое время не имеет математического измерения. Интенсивность переживаний изменяет характер времени и по-иному его измеряет. Это каждый знает по своему опыту. Счастливые часов не наблюдают. Сильное страдание переживается как вечная адская мука. Каждый знает, как может удлиняться и укорачиваться время в зависимости от интенсивности жизни, от событий человеческого существования. Математическая измеримость времени теряет значение, и человеческое существование выходит из власти часов и календаря. Мы так держимся за наблюдение часов, потому что не очень счастливы и слишком часто несчастны. Также в творческом вдохновении время не измеряется математически. Это всегда значит, что вечность прорывается во время, вторгается в него и определяет его течение. Все, что не вечно, не от вечности и не для вечности, не имеет настоящей цены и должно исчезнуть, будущее несет ему смерть, конец во времени, противоположный концу времени. Время вне вечности и есть отпадение от вечности. И вместе с тем время есть момент вечности и потому только время и имеет смысл. Это есть обоюдоострый парадокс времени, который невозможно мыслить беспротиворечиво в категории времени.
Два вопроса мучат человека и одинаково важны для понимания всех остальных вопросов - происхождение, истоки, глубинная основа и будущее, исход, конец. Эти два вопроса неразрывно связаны со временем и свидепрвьствуют о том, что время есть внутренняя судьба человека, которая лишь представляется объективированной вовне. Но начало и конец, происхождение и исход выходят за пределы времени. Человеческое существование ниспало во время, и оно выходит из времени, оно во времени лишь в середине пути. Середина человеческого существования подвержена болезни времени, и эта болезнь к смерти. Поэтому время вызывает в нас чувство тоски и печали, тоски и печали в отношении к прошлому, тоски и печали в отношении к будущему. Ужас будущего переходил в ужас смерти, ужас смерти переходит в ужас ада. Но это всеода ужас перед судьбой во времени, перед отсутствием конца во времени, т. е. ужас безвыходной объективации, бесконечной объективации. Будущее страшно не как акт, а как объект, не как то, что мы творим, а как то, что с нами произойдет. Есть два переживания будущего - будущего как надежды и будущего как страха и ужаса. Каждый человек переживает свой личный Апокалипсис, к которому также относится основной парадокс времени и вечности, конечности и бесконечности. Апокалипсис этот есть откровение о реализации личности. И мы приходим к заключительной проблеме личности.

Истина

2009-03-09T05:26:00.001+03:00

"Перед входом в новое тысячелетие Я постараюсь подарить вам много знаний. Вы сделаете для себя много открытий. То будет рождественским подарком от Вечности и Бессмертия, ибо Я Спаситель, Помазанник и Учитель любви и истинный целитель ваших сердец, а Мое место встречи с вами — ваши сердца. Так что слушайте Меня и принимайте Меня, не бойтесь и не стесняйтесь. Многие просто стесняются произнести даже слово Бог, боясь того, что над ними будут смеяться, но ведь Бог - Отец — Властелин неба и Земли. Бог-Мать Моя — Святой Дух и Я — единственный сын Бог-Христос, необыкновенная семья из Царствия Небесного. Приложите руку к сердцу и примите нас троих под одним именем — Бог-Вседержитель." ИИСУС ХРИСТОС БИАОСТАС.

Модель вечности как модель организации истории

2009-03-09T05:03:00.001+03:00

А.Н. Смолина

Фигуры истории или "общие места" историографии.
Вторые санкт-петербургские чтения по теории, методологии и философии истории /
Отв. ред. А.В. Малинов. СПб.: Изд-во "Северная звезда", 2005, с. 83-91.

Идея вечности и представления о ней в системе культуры, будучи генетически связанными с идеей и представлениями о времени, постепенно складываются в модель вечности, характерную для данной культурной системы, которая выполняет функции посредника, или «социокультурного оператора».при организации процессов повседневности и истории в целом.
Рождение идеи вечности в качестве самостоятельного конститутивного элемента культуры происходит в результате процесса секуляризации, обретения временем независимости от мифологического синкретизма. Священное мифологическое Время представляет собой и функционирует в родовом сообществе как Вечное 1: «Поскольку время есть родовое понятие, постольку оно трактуется как предел всякого становления, т.е. как вечность»2. Соположение «мира вещей» и «мира идей» еще у Платона создает предпосылки для дальнейшего проведения параллелей времени и вечности, где последняя выступает как область порождения, впоследствии — референтная область культуры. Так, идея «Золотого Века», начала и некоего «мифологического резерва»Времени, постепенно начинает сливаться с идеей вневременного, или вечности. Граница их объединения становится также и границей их различения и различания.
Таким образом, в качестве вечности («эон»)3 формируется и выступаетнекое изначальное мифологическое время («хронос»), которое освобождаетсяв качестве именно «хроноса» только после установления границы между хроносом иэоном.
Параллелизм Эона и Хроноса, связанных идеей взаимопорождения вмифологии и философии, формирует соответственно два типа космогонических идей. которые в модифицированных формах продолжают действовать на протяжении истории:
1) «архаическая» космогония: мир создан из хаоса; современной модификацией данной космогонической идеи является синергетическая концепция, в которой хаос выступает в качестве основополагающего элемента, сочетающего креативные и деструктивные потенции; 2) «классическая» космогония: мир происходит из сакрального (из телбогов или культурных героев, из сакральных слов (заветов), в мифологии -из различных божественных предметов, брошенных в первоначальный «хаос»; в философии - из мира идей, метафизических принципов).83 Соответственно, можно определить две основные тенденции представления о вечности: 1) вечность как ничто, или неоформленный хаос; вариацииидеи самоорганизации (материи, темпорального потока) относятся кданному типу; и 2) вечность как Нечто: «мир идей», бог, категории метафизики и т.д.; образование моделей вечности принадлежит этой тенденции. Тогда в качестве «резервации времени», или референтной области культуры, Вечностьможет быть представлена либо как возвращение к Золотому Веку (истине, смыслу, божеству), либо как растворение в изначальном хаосе, возвращениев «океан небытия». Идея творения в иудео-христианской традиции, по сути,представляет собой объединение и качественную переработку этих двух космогонических идей: мир сотворен Словом Бога из ничего, однако это не оформление изначального хаоса и тем более не его самоорганизация.
Иное представление о времени и вечности мы прослеживаем в иудейской традиции. Идею резервации, или откладывания времени, В. Гигерич возводит к библейскому пророку Исайе: «Происходит нечто экстраординарное в реальности душевной жизни. Религиозный опыт (пророческое слово) не выпускается в мир, не обращается к собственному времени пророка, где он мог бы оказаться эффективным или неэффективным с точки зрения соответствия <реальности>. Он фиксируется и сохраняется в резерве»4. Существенным отличием резервирования времени у библейских пророков является то, что вечность помещается в будущее, а не остается в качестве «завоеванного времени».
Граница между эоном и хроносом, «временем зарезервированным» и«временем выпущенным», вписыв-ает отношения времени и вечности в проблему соотношения бытия и мышления, которая имеет два аспекта:
1) совпадение бытия и мышления по принципу тождества Парменидаформирует такой тип взаимоотношения моделей вечности и моделей времени, в котором Время Собранное, или совокупность всех времен, в пределе совпадает с Вечностью. Соответственно, и модель вечности должна быть построена по принципу собирания и упорядочивания, поскольку имеет дело с хронологическим временем;
2) несовпадение бытия и мышления вводит в дихотомию никогда не редуцируемый элемент, который мы обозначим как трансцендентный остаток,не позволяющий совпасть двум системам, характеризующимся параллелизмом своих структурных элементов (а именно, времени и вечности, историческому контексту и метаконтексту).
Соответственно, поданному принципу можно выделить два типа моделейвечности: включающие некий трансцендентный остаток либо сохраняющие дистанцию по отношению к нему В первом случае модель вечности стремится доминировать в культуре как предельно возможный тип организации истории благодаря трансцендентному остатку, выгодно отличаясь тем самымот моделей вечности, не содержащих его. Во втором случае модель вечности занимает позицию лишь конвенционального элемента при организации времени-как-истории.84

Граница, проводимая между бытием и мышлением (а ранее — междуэоном и хроносом), в проекции на проблему соотношения времени и вечности в истории и культуре становится границей между Временем-как-вечностью и Священной историей, или — между моделями вечности и измерением вечности. К использованию моделей вечности тяготеют культуры, в которыхвремя и вечность выстраиваются как параллельные, взаимоотражаемые и впределе взаимозамещаемые элементы. Вечность как Иное времени, подобная не столько буберовскому «Другому», сколько левинасовскому «абсолютноДругому» 5, уже не может быть структурирована как модель: она действует как измерение вечности в истории, как Священная история. Так, можно сказать, модель вечности как конструируемый элемент в культуре стремится заместить измерение вечности как принципиально не конструируемое. Измерение вечности, или вечность как трансцендентное, соответствует понятию метаконте кета истории, или «мессианическому времени» по Дж. Агамбену, и присутствует в структуре модели вечности как трансцендентный остаток.
Таким образом, Вечность в системе культуры понимается двояко: как трансцендентальная область (примером которой является классическаяевропейская модель вечности) и как трансцендентное (или измерение вечности, которое выходит за границы умопостигаемой области, т.е. за пределытождества бытия и мышления).
Мы предлагаем следующее определение модели вечности.
Модель вечности как конститутивный элемент культуры представляетсобой сложноорганизованную систему исторически сложившихся в даннойкультуре представлений о времени, загробной жизни; понятийных комплексов, отражающих социальную структуру через систему мифологическихи/или философских категорий, с помощью которой та или иная общность (от локальной культурно-исторической общности до человечества в целом)организует свой исторический горизонт для данных социально-историческихусловий: свое историческое наследство в отношении, прошлого (предков), своизадачи в отношении будущего (потомков), свое положение в настоящем. Наиболее распространенные модели времени служат основой моделей вечности,что позволяет говорить о моделировании вечности как о топологии времени, точнее,топологии Времени Собранного.
Современный кризис модели вечности связан прежде всего с переходомот жестко организованной структуры трансцендентальной области, элементы которой вступают в конфликт с собственным новым содержанием, к болеединамичному и сложному образованию.85 Рассмотрим структурный комплекс модели вечности.
Во-первых, основу модели вечности составляют базовые модели времени: циклическая или линейная, и их модификации.
Во-вторых, модель вечности характеризуется иерархическим комплексом, который представляет онтологический аналог социально-политической структуры той или иной общности. Это дает право говорить о модели вечностикак об атрибуте власти (т.е. социально-политической структуры, проецирующей себя в модель вечности в виде определенного иерархического комплекса), и о моделировании вечности в культуре как об одном из основных инструментов власти в управлении социумом: «Всякая традиционная власть(даже потестарная) в своем определении неизменно опиралась и опираетсяна возможно дальше уходящее в глубь времен сакрализованное "безвременье" и провозглашает себя преемственно-вечной в смысле опять "безвременья", но у же уходящего в невидимое далекое будущее» 6.
В восточных культурах Вечность является областью, откуда правит миром только Правитель. В эту область можно быть принятым (по рождению, посредством инициации), но невозможно захватить ее силой. Нельзя статьгероем, Правителем, если не предназначено судьбой, нет бога-покровителя, и т.д. Завоевание вечности здесь в принципе невозможно, в отличие от западной модели. В восточных культурах централизованная власть, или вечность как область референции, является недостижимой для периферийныхэлементов культуры. Дистанция, которая разделяет Императора и отдельного субъекта, и есть пространство иерархии, или иерархического комплекса, находящего свое отражение в модели вечности. Только у греков появляется онтологическая возможность «захвата вечности» (например, битвы титанов против богов, т.е. порожденного против породившего высшего).
Европейская модель вечности связана со структурой трансцендентального субъекта, которая представляет собой не конкретного человека во всем многообразии его проявлений, а прежде всего структуру ratio, ego cogito. Так,иерархический комплекс западной модели вечности, по которому каждый конкретный человек в принципе обладает всеобщим разумом, создает достаточные условия для того, чтобы любой человек теоретически являлся источником обратного влияния на область Вечности.
В-третьих, модель вечности необходимо включает структуру трансцендентального субъекта в скрытом или явном виде (т.е. даже если таковая присутствует латентно или в виде «фигуры умолчания»). Возникают эти структуры практически одновременно, поэтому кризис субъекта связан с кризисом модели вечности.86

В-четвертых, модель вечности невозможна без комплекса представлений о загробной жизни, о смерти 7, о после-(мета-)времени, который в целом можно обозначить как трансцендентально-трансцендентную область. Эта область, будучи внутренним организующим центром модели вечности, представляет собой и референтную область культуры, В зависимости от представлений, доминирующих в культуре, эта область либо наделяется «структурами вечного» (будь то пифагорейские числа, категории европейской метафизики, иерархия богов в индуизме, и т.д.), либо остается областью сакрального умолчания, которой нельзя присвоить даже предикат существования. В этом последнем качестве она присутствует как горизонт, имея мифологический статус «границы между мирами», при этом выступая одним из миров.
Трансцендентальная область в качестве «резервации времени» складывается в процессе создания метафизики: метафизические категории — это следы, слепки отношений и процессов, отложенные в виде трансцендентальных структур как гарантий существования. «Где бы еще смогли разместиться науки, развлечения да и все прихотливые "цветы зла", если бы не была создана для них эта "ниша пустоты", откуда сущее уже не выносится потоками времени, поскольку потоки огибают ее или удерживаются плотиной — "откладыванием"»8. Идеи и категории — это «замороженные продукты» времени, отношения со «снятой темпоральностью».
Таким образом, областями возможного расположения вечности в культуре являются прошлое и будущее. Будучи областью социокультурной идентификации, вечность непосредственно связана с комплексом представлений о смерти, также помещающейся как в область прошлого, так и будущего.
Двойственность трансцендентально-трансцендентной области неизбежно влияет также на комплекс представлений о смерти, циркулирующий в культуре: с одной стороны, смерть всегда имеет «сценарии», — и именно поэтому она также и «загробная жизнь»; с другой стороны, смерть всегда остается непознаваемым Неизвестным. Смерть представляет предельную точку процесса самоидентификации, полностью трансцендентную этому процессу 9, и, соответственно, более не подвластную изменениям этого процесса. «Смерть в качестве всегда уже заранее установленной цели берет на себя роль вечности»10. В период кризиса модели вечности представления о смерти также претерпевают изменения. На индивидуальном уровне человек оказывается не обеспеченным онтологическим сохранением: для него отсутствует не просто «место на кладбище», но отсутствует само «кладбище» с «могилами предков», т.е. трансцендентальная область, референтная область культуры, в которую «уходили» предыдущие поколения. На социальном уровне разрушение трансцендентно-трансцендентальной области индуцирует представления о невозможности будущего для данной социокультурной общности, т.е. о «смерти» культуры.87

В-пятых, поскольку модель вечности как посредник в организации времени является агентом синтеза и/или синхронизации, она должна включать пранципы той или, иной модели целостности 11 с соответствующим Комплексом проблем: соотношение единого и многого, количественного и качественного, и т.д. Различая пространственно-наглядную и временную (историческую) связь элементов культуры, можно говорить о замкнутой иерархии элементов, подверженных лишь количественным изменениям, в первом случае, и динамичном, качественно изменяющемся соположении элементов во втором случае.
И, наконец, в-шестых, модель вечности может включать или не включать трансцендентный остаток.: не редуцируемый элемент, «пустое пространство», которое сохраняется в культуре от заполнения любыми наглядными структурами. В различных культурах для такого сохранения используются. как правило, специфические религиозные практики. В традиционных культурах трансцендентный остаток еще не отделен вполне от трансцендентально- трансцендентной области (например, понятие «дао» в китайской культуре). Исторически первым самостоятельным трансцендентным остатком можно считать Шаббат и Йом Кипур в иудаизме 12, некоторые выделенные точки в потоке времени, единственное содержание которых — отказ от содержания (довлеющего прошлого). В христианстве таким сохранением трансцендентного остатка является «смерть для мира», постоянное возобновление этого усилия в ключевых словах христианской молитвы «не моя воля, но Твоя во мне». Стремление сохранить трансцендентный остаток в нерелигиозных концепциях порождают «Ungrund» мистиков, «вещь в себе» И. Канта, le neant («ничто») и «дыру в бытии» в концепции Ж.-П. Сартра; «ужас», с которым сталкивается Dasein у М. Хайдеггера, «еросhе» Э. Гуссерля.
В культурно-историческом плане трансцендентным остатком можно назвать метаисторический контекст (метаконтекст), не сводимый к любому отдельному локально- историческому контексту, прошлому или будущему. Всегда существующее искушение принять локально-исторический контекст за метаконтекст, т.е. за горизонт истории в целом, приводит к кризису референтной области культуры, ее организующего центра. Историческая актуальность не может быть замкнута в контексте или даже во множестве контекстов, как предлагает философия постмодернизма, отказываясь от референции к культурным «центризмам»; актуальное настоящее требует своего определения теперь уже в истории, а не во вневременном царстве «абсолютного духа». Однажды возникнув, как отсроченная полнота настоящего, как метаистория или смысл истории, помещенный в будущее, метаконтекст должен сохраняться как «зарезервированное ничто».88

Кризис модели вечности, в частности, европейской, означает, что данная модель вечности более не продуктивна. Она больше не функционирует в культуре как порождающая структура и референтная область, не репрезентирует адекватно цели данной культурно-исторической общности, не в состоянии выступать оператором синхронизации тотальности истории (т.е. не является референтной областью и для представлений об историческом процессе). Элементы, составляющие структуру модели вечности, разрушаются идеконструируются; перестают работать системы — гносеологические, онтологические, социально-политические, построенные на основе старого иерархического комплекса. Происходит смена научных парадигм, пересмотр ценностей и категорий, принципов политики, экономики и т.д.
Решающие изменения происходят также с трансцендентально-трансцендентной областью и комплексом представлений о смерти: теперь смерть рассматривается в контексте неисторической «чистой временности»13 и больше не коренится в стабильности референтной области. Появляется неопределенность отношения ко времени, особенно к далекому будущему и мифическому прошлому. Жизнь отдельного субъекта организуется в соответствии с референтной областью, которой теперь становится все, что угодно: альтернативные культуры и религиозные культы, сектантство, наука, гедонизм, консыомернзм или цинизм как жизненные позиции.
Кризис европейской модели вечности выражается также в том, что, будучи лишь абстрактным оператором синхронизации истории, она претендует на статус метаисторического контекста. Как любой метаконтекст, модель вечности провоцирует появление технологий разоблачения (центростремительных тенденций европейской мысли, начинающих как апофатические, но в конце концов переходящих в деконструирующие и центробежные).
Сегодня модель вечности как референтная область культуры замещается либо созданием тотализирующих моделей по образцу классической метафизики, либо отказом от них в пользу «процессуальности», которую обеспечивает масс-медиа. Процессуальность, или темпоральность, выступает новым способом синхронизации истории, когда индивидуальные ритмы «подключаются» в идеологически генерированные потоки мирового «реального времени», создавая иллюзию причастности полноте времени и истории.
Модель вечности формировалась как вневременной оператор организации накопленного времени. Основываясь на зарезервированном в прошлом мифологическом времени-эоне, модель вечности помещается над временем-хроносом, избегая будущего как бессмысленного «конца космического цикла» и настоящего как неустойчивого преходящего. Вместе с тем вневременная референтная область становится целью исторического развития; иначе говоря, целью истории в понимании классической метафизики становитсявыход из истории в трансцендентальную область. Цель прогресса помещается в конце «линии истории», начиная с возникновения самой идеи прогресса как секуляризированной Священной истории. В немецкой классической философии эта цель оказывается достигнутой в результате завоеванияобласти «абсолютного духа» философской мыслью.89 Достижение трансцендентальной области, о котором возвестил Гегель видее «конца философии», вызвало смятение, мировоззренческий кризис 14, последствиями которого стало разрушение референтной области «абсолютного» как цели истории, разочарование в идее прогресса и переориентировка исторического процесса.
Тем не менее, необходимость в моделях вечности в культуре остается постольку, поскольку объем хронологического времени постоянно увеличиваетсяи используется как ресурс, инструментом регулирования которого становится та или иная легитимированная модель вечности. Однако в ситуации общекультурного цинизма 15, модель вечности уже не может поддерживать пафос «смысла истории» и превращается из цели в средство. Превращение важнейшегоконститутивного элемента культуры в средство влияет на ориентиры культуры,которая становится гигантской системой средств манипулирования.
Таким образом, рассмотрев структуру модели вечности и ее функции в культуре, можно сделать вывод, что модель вечности, будучи устаревшим в современной культурно-исторической ситуации «культурным оператором», всеже остается в культуре на правах важнейшего средства манипуляции, которое используетсягосподствующей идеологией как выгодная ей модель организации истории.

Примечания
1 Элиаде М. Священное и мирское. М., 1994. С. 5—16; Мелетинский Е.М. Поэтика мифа. М., 1976. С. 73.2 Лосев А.Ф. Античная философия истории. М.. 1977. С. 34.3 Первоначально «aion» означает у Гомера и Гесиода некий неопределенныйпериод времени, поколение, жизненный век в общем потоке chronos, и только уПлатона он уже фиксируется как период всего «kosmos» в противоположность chronos как уже «неполноте времени». См.: Савельева И.М., Полетаев А.В. История и время. В поисках утраченного. М., 1997. С. 229-230.4 Гигерич В. Производство времени / Пер. А. Секацкого // http://bibl.ru/vi/proizvodstvo.html5 У Э. Левинаса прошлое является Другим, вызывающим непреодолимую диахронию, что дает основания говорить о времени как о Другом в его концепции; однако непреодолимость диахронии делает прошлое также и аналогом вечного и «всегда Другого». См.: Левинас Э. Диахрония и репрезентация // Интенциональность и текстуальность. Философская мысль Франции XX в. Томск, 1998. С. 154-155.6 Андреев И.Л. Связь пространственно-временных представлений с генезисом собственности и власти // Вопросы философии. 1999. № 4. С. 73.7 Исследование исторических форм представлений о смерти и загробной жизни: Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М., 1992; о структуре современного восприятия смерти см. напр.: Янкелевич В. Смерть. М., 1999.8 Секацкий А. Ловушки для времени // http://bibl.ru/lovushki_dlya.htm9 М. Хайдеггер говорит о полном «отчуждении» собственного бытия в смерти, Ж.-П. Сартр также говорит о прекращении возможностей «изменить собственный проект» и превращении смерти в пассивный объект оценки других.9010 Левит К. От Гегеля к Ницше. Революционный перелом в мышлении XIX века. M., СПб., 2002. С. 361.11 Подробнее о моделях целостности см.: Пигалев А.И. Культура как бытие: истоки и границы парадигмы //Мир психологии. Научно-методический журнал. М., Воронеж, 2000. № 3 (23). С. 11 -38.12 См.: Heshel A.J. The Sabbath. Its Meaning for Modern Man. N.Y., 1950. Р 8-10.13 Смерть у М. Хайдеггера рассматривается как возможность, определяющая все остальные возможности Оазет во времени, смерть у Э. Левинаса представлена как страдание, опять же в потоке времени. См.: Ямпольская А.В. Ранний Левинас: проблемы времени и субъективности//Вопросы философии. 2002. № 1. С. 175.14 См. подробнее: К. Левит. Указ. соч.15 Слотердайк П. Критика цинического разума. Екатеринбург, 2001. С. 143.

2009-03-07T03:55:00.002+03:00

Мы здесь, на планете, творить рождены,

Богатства души не имеют цены.

Уйдут богачи, короли, президенты,

Останутся в Вечности Духа сыны.

2009-03-04T10:56:00.000+03:00

На мой взгляд этот снимок самое яркое выражение понимания Вечности. Где не существует ни времени ни пространства. Песок олицетворяет человечество с момента его существования. Колесо на заднем плане - это наши изобретения канувшие в Вечность. Перо означает полет мысли о мироздание, о вечном. Капля воды - это наши слезы и пот пролитые к стремлению к неизбежному. Ну и конечно же часы без стрелки, т.к. время и Вечность понятия существующие независимо друг от друга. Это и есть метаморфоза преобразования времени в Вечность, и наоборот.

2009-02-23T00:24:00.000+03:00

Почему Вечность ( лат. eternitas ), да сам не знаю. С появлением человечества вопрос Вечности так и остается вечным. Многие философы тратили всю жизнь на изучение и объяснение теории вечности, так и оставив этот вопрос открытым.
Конечно себя не причисляю к этой категории людей, но она волнует и завораживает не меньше чем всех в нашем мире. Каждый из нас употреблял это выражение хоть раз в жизни. Даже стоя у алтаря мы произносим вслух слова о вечной любви своей половинке.
Мы постоянно задумываемся о Вечной жизни. Которая вмести с остальными изречениями не дает нам покоя в понимание Вечности как термина. Мы до сих пор не можем дать точного определения к какому измерению отнести ее. Не можем понять время является составляющей частью или она имеет свое понятие и свою меру.
Кто-то и сейчас будет читать и не соглашаться со мной. Поэтому и не буду высказывать своего мнения, а просто приведу энциклопедические примеры, размышления других людей и известных философов. Хотя и взялся за такой извечный вопрос, который не под силу моему маленькому мозгу, в условиях неизучиности даже нашей вселенной. Так что все берут на себя большую ответственность делая какие то высказывания и делая точные определения. Попробую просто собрать многое в одно. А Вам уже делать какие то выводы.
Проблема Вечности вводит нас в область невозможного. Даже проблема времени проста по сравнению с проблемой вечности. Некоторые намеки на решение проблемы Вечности можно найти в различных символах и аллегориях древних религий, а также в некоторых современных и древних философских системах.
Для современного ума Вечность - неопределенное понятие. В разговорном языке Вечность принимают за неограниченную протяженность времени. Но религиозное и философское мышление вкладывают в понятие Вечности идеи, которые отличают ее от простой бесконечной протяженности.
Фактически понятие Вечности по отношению ко времени - то же самое, что понятие поверхности по отношению к линии. Бесконечность для линии не обязательно должна быть линией, не имеющей конца; это может быть и поверхность, т.е. бесконечное число отрезков.
Вечность -это слово употребляется в совершенно разных смыслах:
1. Оно значит свойство и состояние существа, безусловно не подлежащего времени, то есть не имеющего ни начала, ни продолжения, ни конца во времени, но содержащего за раз, в одном не разделенном акте, всю полноту своего бытия; такова вечность существа абсолютного.
2. Под вечностью подразумевается так же бесконечное продолжение или повторение данного бытия во времени; такова принимаемая во многих философских системах вечного мира, которая представляется как простое повторение в бесчисленных циклах одного и того же космогонического и исторического содержания.
3. Вечность есть интервал времени, который содержит в себе любой конечный интервал времени.
Ни одно из этих понятий вечности не может быть признанным первоначальным. Все они выводились из наблюдения над долговечностью различных существ и предметов.
Но недолговечность большинства вещей заставляла представить эту силу как пожирающее всякую жизнь, соответственно чему большая долговечность некоторых предметов представлялась как их успешное сопротивление этой силе, а следовательно те предметы, долговечности которых не полагалось конца, должны были представляться как окончательно победившие силу времени.
Отсюда прямой переход к метафизическому понятию о вечности, как о признаке трансцендентного бытия, безусловно сверх временного. Это понятие встречается впервые в Откровение о Вечном Боге у евреев и в индийской теософии.
Вечность, согласно каббале, - это духовное свойство, основанное на любви к ближнему и бескорыстной отдаче. Душа, находясь в материальной оболочке нашего мира, ощущает свое существование временным, поскольку эгоизм, отдаленный от Творца, способен выдержать лишь ограниченное число ударов, а затем умирает. Обретая духовные, альтруистические свойства, человек становится способным к неограниченному во времени развитию и получению бесконечно растущего наслаждения, потому что наслаждение не ради себя не ограничено размерами собственных желаний. При этом суть человека облачается в желание доставить наслаждение Творцу и становится такой же вечной как Творец. И таким образом удостаивается свободы от ангела смерти.
Вечность - бесконечная длительность - продолжение существование вещей во времени."Истинная бесконечность - это не такая бесконечность, которая исключает всякое время, а такая, которая содержит в самой себе время ( вечное время ) подчиненным. Подлинная бесконечность есть преодоление времени" ( Шеллинг ).
Величие человека заключается в том, что он - единственное из всех творений, способное превратить мгновение в Вечность.( Иоганн Вольфган Гете )
Вечность есть играющее дитя, которое расставляет шашки: царствие над миром принадлежит ребенку. ( Гераклин )
Время - движущийся образ неподвижной вечности. ( Жан Жак Руссо )
Неизбежность смерти отчасти смягчается тем, что мы не знаем, когда она настигнет нас; в этой неопределенности есть нечто от бесконечности и того, что мы называем вечность. ( Жан Лабрюйер )
Вечность - временное решение. Пока не определится начало и конец. ( Станислав Ежи Лец ) Вечность? Единица времени. ( Станислав Ежи Лец )

2009-02-18T07:42:00.000+03:00